Чарли спиной вперед поднималась по ступенькам, таща мать за обе руки, а я шла сзади и, упершись руками Лекси в спину, толкала ее вперед.
– Простите, – пробормотала Лекси в подушку, пока я стаскивала с нее туфли.
– Все в порядке, мама. – Чарли натянула ей одеяло до подбородка.
– Моя девочка, такая взрослая. Жаль, что ты уже выросла. Лучше бы была до сих пор маленькая. – По щекам Лекси струйками текла тушь.
– Поспи, мама.
– Моя жизнь загублена.
Я порылась в кармане и нашла под недоеденной упаковкой мятных конфет бумажный носовой платок. Он был чистый, я развернула его и вручила Лекси.
Та высморкалась.
– Я не хотела. Не умею поступать правильно. Ты ведь знаешь, как это бывает, да, Грейс? Совершить ошибку?
– Утром все будет хорошо.
– Не будет. Не может быть. Мне не следовало…
Лекси застыла с раскрытым ртом. Я обменялась тревожным взглядом с Чарли, но тут раздался храп.
– Слава богу. – Чарли погасила свет, и мы потихоньку спустились вниз.
– Хочешь вернуться на пустырь?
– Не-а. Лучше побуду с мамой. Хочешь посмотреть из палисадника?
Я кивнула. Мы достали из холодильника банки шипучей «Стеллы», вышли на улицу и уселись, болтая ногами, на крошащейся кирпичной ограде.
Мы охали, когда горящие полосы яркого света выстреливали в небо, рассыпаясь миллионами золотых и серебряных искр, словно кто-то подбросил в воздух пригоршню блесток. Мы ахали, когда мириады разноцветных огней, хлопая, вспарывали небо и, угасая, обращались в черноту.
– Я бы хотела быть фейерверком, – сказала Чарли.
– Почему?
– Улетела бы подальше отсюда.
– А что случилось? – Я опрокинула в себя остатки пива и смяла банку.
– Это все мама. Не знаю, что с ней происходит. Она такая уже примерно месяц.
– Пьяная?
– Почти постоянно. – Чарли стукнула каблуками по ограде, на которой мы сидели, и сухая штукатурка осыпалась наземь.
– Почему ты не говорила?
Чарли пожала плечами:
– Стеснялась, наверное. Она перестала выходить, постоянно держит занавески задернутыми. В понедельник ее рвало, она вся перемазалась. Пришлось поливать ее из шланга в душе. Это было отвратительно. Но я не хочу все время ныть. У тебя тоже не беззаботная жизнь.
– Нет, но ты тоже имеешь право на свои проблемы. Почему, как ты думаешь, она это делает?
– Откуда я знаю? У нее бывают разные стадии.
– Она говорила про твое совершеннолетие. Возможно, она беспокоится, что ты уйдешь из дома. У бабушки то же самое. Думает, что я пойду в универ после школы и забуду о них. Боится, что они меня больше никогда не увидят.
– Может быть. Возможно, жалеет, что мой отец не с ней. Кем бы он ни был. – Чарли спрыгнула с ограды. Когда ее кроссовки соприкоснулись с серым бетоном, послышался хлюпающий звук. – Не хочешь найти мальчишек?
– А твоя мама?
– Пусть застрелится. Мне все равно, – сказала Чарли. Но я знала, что ей не все равно, и когда звуки фейерверков стихли и сменились бешеными воплями, Чарли, громко топая по лестнице, бросилась наверх, к матери.
Глава 16Настоящее
Нет ничего лучше, чем просыпаться под запах бекона. Завтрак в постели – это всегда такое наслаждение. Я сажусь в кровати, заслышав красноречивый скрип расхлябанной половицы на верхней площадке лестницы и писк толкаемой локтем двери спальни. Из глаз еще не выветрился сон, и я тру их кулаками. Неуклюже вожусь с подушками, подкладывая их под спину, а потом откидываюсь на них, сложив руки на коленях, как будто лежу в больнице, а она пришла меня навестить.
– Доброе утро. – На Анне мой фартук. Она вручает мне поднос, на котором позвякивает посуда. – Решила в первое утро произвести хорошее впечатление.
– Тебе это определенно удалось. – Я делаю глоток апельсинового сока. Резкий вкус цитруса бодрит.
– Бекон хрустящий, – говорит Анна, – хлеб слегка поджарен, и много коричневого соуса. Чай с сахаром и молоком.
– Как раз как я люблю.
– Знаю. Я расспросила Дэна, прежде чем он ушел на футбольную тренировку.
Анна присаживается на кровать, а я надкусываю сандвич. Соленость бекона смешивается со сладостью соуса.
– Так вкусно. Спасибо.
– Это самое малое, что я могу сделать. Я так благодарна, что ты разрешила у тебя пожить. Последние несколько месяцев уже кажутся дурным сном.
Я жую свой завтрак, а Анна внимательно рассматривает книги на моей прикроватной тумбочке.
– «Маленькие женщины». Маленького роста, что ли?
Я смеюсь.
– Неужели ты не читала?
– Нет. Последняя книга, которую я читала, была «Пятьдесят оттенков серого».
– Это немножко другое. Моя книга о девочках-сестрах. Старшая, Джо Марч, моя героиня. Она такая сильная.
– И ты тоже, Грейс. Это нелегко, потерять лучшую подругу. – Анна пролистывает книгу, а потом швыряет ее поверх высоченной стопки приготовленных для чтения книг. Стопка шатается и падает, пузырек с таблетками тоже звякает о пол.
– Извини. – Она поднимает его.
– Снотворные таблетки, – говорю я, хотя она меня не спрашивала. – Не могу без них спать с тех пор, как Чарли умерла.
– Помогают?
– Слишком хорошо. Если бы не Дэн, я бы просыпала в половине случаев, несмотря на будильник. Впрочем, мой врач не любит их выписывать. Считает, что мне надо попробовать вместо них антидепрессанты.
– Но ведь горе – это не болезнь, не так ли? – Анна морщит лицо. – Это не ветрянка, при которой быстро выздоравливаешь. Прошло много лет с тех пор, как я в последний раз видела родителей, но мне до сих пор хочется поделиться с ними всем, что со мной случается, хорошим или плохим. Когда ты сказала, что я могу у тебя поселиться, я подумала, что должна рассказать маме и папе, какая ты хорошая. Глупо, да?
– Думаю, это естественно. Трудно примириться с тем, что кого-то из наших близких мы никогда больше не увидим. Наш разум это блокирует.
– Я вспоминаю во сне. – Анна садится на край кровати и опускает голову, так что подбородок касается груди. – У меня до сих пор кошмары о той аварии. О похоронах. По сей день.
Я проглатываю последний кусок сандвича. Он застревает в пересохшем горле, и я проталкиваю его, набрав полный рот чаю.
– Извини, но я, пожалуй, буду вставать. Я ухожу сегодня утром.
– Уходишь?
– Да. Извини. Если бы я знала, что ты будешь у меня гостить, то не стала бы ничего планировать, но я обещала Лекси сводить ее на могилу Чарли.
– Лекси? Мать Чарли?
Я киваю.
– Я пойду с тобой. Хочу с ней познакомиться.
Я молчу в нерешительности.
– Я бы хотела с ней познакомиться. Она мать моей сводной сестры. И я хочу посмотреть, где похоронена Чарли.
– Конечно, – говорю я. – И я свожу тебя на кладбище, но не сегодня. Лекси неуравновешенная. Она не очень хорошо справляется. Ей неизвестно о твоем существовании.
– Это может ее приободрить. Связь с Чарли.
– Возможно, но я должна сначала с ней поговорить. Подготовить ее. Я не могу вот так появиться вместе с тобой.
Анна закусывает нижнюю губу. Тень пробегает по лицу.
Я трогаю ее за руку:
– Извини. Я вернусь к двенадцати. Раскопаю фотоальбомы. Мы проведем настоящий девчачий день.
– Хорошо. – Анна забирает поднос. – Мне все равно надо распаковаться.
Я никогда не ставила знак равенства между кладбищами и смертью – дедушка и бабушка ограждали меня, как могли, – но сейчас, стоя у входа на погост, я испытываю головокружение при мысли обо всех погребенных здесь мертвых телах. Когда-то мы с Чарли, Эсме и Шиван бегали по кладбищу, лазали по деревьям и устраивали логова, а теперь мне стыдно, что мы были так непочтительны. Не к мертвым, а к скорбящим, окружавшим надгробия с растерянным выражением на осунувшихся лицах.
Поддерживая Лекси за локоть, я, точно слепую, направляю ее по замерзшей дорожке, и мы пробираемся по замшелым плиткам, опустив взгляды, не желая видеть чужую боль.
За осыпающимися могильными камнями, с выгравированными на них полустершимися датами находится большой прямоугольник, усеянный крестами и сияющими дощечками с фамилиями – памятниками недавно ушедшим. Я была удивлена, когда Лекси попросила похоронить Чарли здесь, я не знала, что она была воспитана христианкой. Но все, что могло предложить уже переполненное кладбище, – это погребение пепла.
Костлявая рука Лекси сжимает мою руку выше локтя, и я тихонько похлопываю по ней. Тут нечего сказать, нет таких слов, которые могут облегчить ее страдание. Мне бы очень хотелось сказать ей, что первый визит самый тяжелый, но я не могу: это неправда. Вода в черной пластиковой вазе протухла, алые розы увяли, и когда я вынимаю букет, со стеблей осыпаются коричневые листья. Я принесла цветы всего неделю назад, и теперь беру на заметку не приносить больше розы.
– Я вернусь через минуту. – Не уверена, что Лекси меня услышала. Похоже, она не замечает моего ухода. На задворках церкви есть желтый бак, специально для увядших цветов. Крышка не до конца закрывается, и я осторожно сую розы в щель, чтобы не уколоться о шипы. Прополоскав вазу под уличным краном, наполняю ее свежей водой. Выпрямившись, вижу человека в конце заросшей дорожки: черное стеганое пальто, закрывающий лицо капюшон.
На свете сотни черных пальто. Я уговариваю себя, что это, вероятно, не тот человек, который наблюдал за мной через окно кафе, но все равно прирастаю к месту. Фигура неподвижна, и хотя мне не видно лицо человека, я чувствую, что этот человек смотрит прямо на меня. Не знаю, что лучше: смело встретиться с ним лицом к лицу или убежать. Я замечаю в руке незнакомца букет цветов. Он пришел навестить могилу.
Проходят, вероятно, секунды, которые кажутся мне минутами, после чего человек роняет цветы, поворачивается и бежит по дорожке к воротам. Я пережидаю, чтобы успокоиться, а затем возвращаюсь к Лекси.
Она стоит там, где я ее оставила, крепко сжимая в руке букет розовых гвоздик. Я высвобождаю цветы у нее из руки и стараюсь удачнее расположить их в слишком узкой для них вазе.