– Сразу стало красивее, – лгу я. Участок по-прежнему так же пуст и мрачен, как та дыра, что оставила по себе Чарли.
– Спасибо, что привела меня, Грейс. – Голос Лекси слаб и тих, и я наклоняю голову, чтобы ее расслышать. – Я не заслуживаю твоей доброты.
– Конечно, заслуживаешь.
– Нет. Я вела себя ужасно. Все так запущено. – Она прижимает к глазам кулаки, как будто может тем самым изменить представшую перед ними сцену. – Я не была здесь с самых похорон. Это отвратительно.
Я киваю. Обращение к бесцветному камню не утешает меня. Да и как может утешить? Чарли здесь нет. Это говорит мне логика, но я все равно прихожу каждую неделю, боясь, что, если не буду этого делать, она может подумать, что я ее забыла.
– Хочешь домой?
– Нет. – По бледным щекам Лекси текут слезы. – Мы можем пойти выпить?
– Только по одному бокалу, – говорю я ей, но один бокал превращается в два, три, четыре, и к тому времени, когда я отвожу ее домой, на часах уже почти половина пятого.
В доме пахнет уютом. Я поднимаю крышку кастрюли и вдыхаю запах домашнего супа.
– Я использовала все овощи из холодильника. Надеюсь, ты не возражаешь?
Я вздрагиваю – не слышала, как Анна вошла в кухню.
– Да. Пахнет замечательно. Не думала, что ты умеешь готовить.
Светлые волосы Анны собраны на макушке, она заводит за ухо выбившуюся прядь.
– Не то чтобы не умею, просто не готовлю. Это удовольствие, если есть для кого готовить. Хочу оправдывать свое существование. Мне так неудобно, что я не плачу за квартиру.
– Мне бы в голову не пришло брать с тебя деньги. Ты у меня в гостях. К тому же это всего на несколько дней.
– Как Лекси?
– Неважно. – Я включаю чайник, вытаскиваю кружки из буфета. – Извини, что я так поздно. Я потом отвела ее в паб. Еле удалось увести ее оттуда.
– С ней часто такое случается?
– Иногда. У нее бывают разные периоды. Чарли говорила, что Лекси однажды несколько часов пролежала на полу в гостиной, – Чарли не могла ее разбудить, но боялась оставить.
– Видно, у нее было ужасное детство.
– Так было не всегда. У Лекси бывали непростые периоды, но все было вроде бы ничего, когда я с ней познакомилась. До тех пор пока нам не исполнилось восемнадцать. Я удивлюсь, если Лекси сможет вспомнить тот год.
– А почему, не знаешь?
– Нет. – Я с трудом удерживаю дыхание ровным. Не хочу говорить о том годе, до сих пор не люблю о нем думать, и не только из-за Лекси. – Впрочем, она привела себя в порядок и была с тех пор трезвой. Ну, почти трезвой. Пока Чарли не…
– А нет никаких родственников, чтобы помочь? Тетушек? Дядюшек?
– Нет. Лекси переехала сюда, когда Чарли была маленькой. У нее нет никаких родственников.
– Но у нее есть ты.
– Да. И мои дедушка с бабушкой ей помогают. Ты должна с ними познакомиться. Они обожали Чарли.
– Похоже, ее любили все. Голодная? – Анна наливает густой суп в мою тарелку. Он расплескивается мне на рубашку, и я промокаю его мочалкой для посуды, надеясь, что пятна не останется.
Мы прихлебываем суп, сидя за столом, поверхность которого сияет под электрическим светом.
– Ты что, вытирала пыль?
– Да. Хотела быть полезной. Чтобы распаковаться, мне не потребовалось много времени. Когда закончим, покажу тебе, что я сделала в саду. Я не стала натирать полиролем пианино – оно выглядит по-настоящему старым. Не хотела его повредить.
– Это папино. Он учил меня играть.
– Ты хорошо играешь? Жаль, что я немузыкальна.
– Раньше играла. Теперь уже не играю годами, но не могу с ним расстаться. – Всякий раз, глядя на потертый кожаный табурет, я почти физически чувствую папу, ощущаю, как опираюсь на него своим маленьким телом. Чувствую запах его лосьона после бритья. Ощущаю, как его пальцы касаются моих, наставляя их на верные клавиши. Играла ли я колыбельную «Мерцай, звездочка» или, уже позже, «Оду к радости», он всегда аплодировал с одинаковым энтузиазмом.
Сполоснув тарелки и надев пальто, я выхожу вслед за Анной через стеклянные двери в полутьму сада. Миттенс сидит в доме и наблюдает за нами, прижав розовый носик к стеклу. По камушкам мы направляемся к теплице. Я останавливаюсь. Изумленно открываю рот. Медленно поворачиваюсь, прижав руку ко рту.
– Мои клумбы!
– Они выглядели так неопрятно, верно? Я их прибрала для тебя. – Анна указывает на кустарники и многолетники, выдернутые из земли, они лежат с обнаженными корнями и скрученными листьями.
– Анна, что ты наделала?
Я опускаюсь на колени и приподнимаю растения так нежно, как приподнимала бы пострадавшего ребенка.
– Они ведь все мертвые, не так ли? – Анна становится на колени рядом со мной. – Грейс?
– Они не мертвые. Ты выдернула почти все. Мне потребовалось несколько лет, чтобы их укоренить. – Я сдерживаю слезы, говорю себе, что это только растения, но все равно прибавляю эту потерю к остальным.
– Но у них нет ни цветов, ни красок. Они выглядят как сорняки.
– Сейчас зима, они и должны так выглядеть.
– Мне так неудобно. У меня никогда не было сада. Их можно снова посадить?
– Попробуем, но такая встряска может их убить, если еще не убила.
Анна стоит, отряхивая землю с коленей.
– Я принесу инструменты.
Земля твердая от мороза. Анна светит фонарем на плотный грунт, а я втыкаю в него вилы и наступаю на них сначала одной ногой, потом двумя, стараясь вогнать инструмент поглубже. В пояснице у меня что-то пульсирует, и я потею, несмотря на вечерний холод. Когда я слышу оклик Дэна и вижу его крепкую фигуру, неуклюже направляющуюся к нам, то почти плачу от облегчения. Я благодарно передаю ему вилы, и после того, как он разрыхляет землю, я разгребаю ее руками, делая ямки. Довольно скоро растения снова оказываются в своих земляных гнездах, поникшие и увядающие.
Извинения Анны тянутся бесконечно, но, только когда мы садимся, скрестив ноги, на полу гостиной перед потрескивающим камином, с бокалами бренди в руках, только тогда я велю ей не беспокоиться и говорю это искренне.
– Ты старалась помочь. Когда-нибудь мы посмеемся над этим.
Я рассказываю ей о том, как Чарли пыталась испечь мне кекс. Она тщательно отмерила ингредиенты, положила их в кухонный комбайн и включила его, не закрыв крышкой. Шоколадная смесь разлетелась по всей кухне. Дедушке пришлось заново красить потолок, а на бабушкиных занавесках до сих пор коричневые пятна.
Мы с Анной смеемся, а Дэн сидит в стороне, обхватив свой бокал, и на лице у него выражение, которое я не могу определить. Я вздрагиваю, сама не зная почему.
Глава 17Прошлое
Я резко проснулась. День, который, я думала, никогда не наступит, наконец настал. Мне восемнадцать лет! Я выскочила из кровати и, словно Тигра, прыжками понеслась вниз по лестнице.
– Доброе утро.
– С днем рождения, Грейс. – Бабушка и дедушка выстроились в кухне, чтобы расцеловать меня. У их поцелуев кофейный привкус. Стол был усеян разноцветными конвертами, и пока бабушка готовила завтрак, я стала их надрывать и читать написанные на открытках пожелания, а затем передавать их дедушке. Он ставил открытки на буфет, рядом с веджвудской посудой.
– Уплетай. – Бабушка поставила передо мной тарелку, на которой высилась горка из бекона, сосисок, яичницы, грибов, помидоров и бобов.
– Спасибо. – Я взяла нож и вилку, раздумывая, с чего бы начать.
К тому времени как я отправила в рот последний гриб и отодвинула тарелку, мои челюсти болели от жевания.
– Неудивительно, что с такими порциями меня выпирает из одежды, – говорю я, откидываясь на стуле. – Хорошо, что я собираюсь купить новое платье для сегодняшнего вечера.
– Женщины в наше время слишком тощие, – говорит бабушка. – Ты выглядишь так, как и должна выглядеть женщина.
– В пятидесятых годах, может быть.
– Мужчины любят фигуристых.
В самом деле? Моя личная жизнь была невеселой. Я была слишком зациклена на Дэне, не допуская и мысли о том, чтобы встречаться с кем-то еще. Порой я задавалась вопросом, по-прежнему ли ему нравится Чарли, но она сказала, что он только раз пригласил ее на свидание. Слава богу, он, кажется, не интересовался Шиван. Хотя она явно его домогалась: разговаривая с ним, всем корпусом подавалась вперед, чтобы он мог заглянуть ей в вырез, касалась его руки выше локтя и одобрительно хихикала, что бы он ни говорил, даже когда не было ничего смешного. Чарли стала называть ее Джессикой Рэббит – по имени роковой красотки из фильма «Кто подставил кролика Роджера».
В заднюю дверь ворвалась Чарли.
– Не говорите мне, что я пропустила завтрак. – Она раскраснелась и тяжело дышала, в руках у нее был большой сверток в оберточной бумаге в горошек.
– Я оставила тебе немного бекона, дорогая, – сказала бабушка. – Тебе нужно нарастить мясца на костях. А то тебя видно только в профиль. – Похоже, Чарли день ото дня становилась все выше и тоньше.
Бабушка густо намазала маслом толстый кусок хлеба и хорошенько сдобрила бекон кетчупом, точь-в-точь как любила Чарли.
– Садись. Мы собираемся вручать подарки.
Чарли с глухим стуком поставила коробку на стол и пододвинула ее ко мне. Потом подхватила свой сандвич, откусила кусок и облизнула пальцы.
Я осторожно сняла ленты и банты и отклеила липкую ленту, стараясь не порвать бумагу. Потом я планировала вклеить бумагу и бант с каждого подарка в свой альбом для вырезок, а внизу сделать описание подарка и указать, кто его прислал. Мне было важно сохранять свои воспоминания. У папы было столько всякой всячины. Я никогда не знала, откуда все это бралось и что для него значило, и, пока он был жив, мне не приходило в голову спросить. А после мне было больно думать, что я так мало знала о человеке, которого, как мне казалось, знала прекрасно.
– При таких темпах, пока ты распакуешь, тебе исполнится девятнадцать.
В коробке был набор виниловых пластинок: Билли Холидей, Этта Джеймс, Бесси Смит. Музыка, с которой я выросла и которую Чарли не вполне понимала. Я потрясла головой, чтобы прогнать комок в горле, и встала, чтобы ее обнять. Она обняла меня, не задействовав вымазанных жиром ладоней.