– Милая?
– Мне плохо, Дэн.
– Чем тебе помочь? Нам скоро идти.
– Похоже, я никуда не пойду. Извини.
Я прислоняюсь щекой к прохладным кафельным плиткам и думаю о своих красивых платьях. Я так и не решила, которое надеть.
Проходит полчаса, прежде чем живот начинает успокаиваться, и я чувствую в себе достаточно смелости, чтобы покинуть свое убежище. Неверной походкой, крепко держась за перила, я направляюсь туда, откуда слышится разговор на повышенных тонах.
Анна и Дэн находятся на кухне. Анна сногсшибательна в своем красном платье. Ее волосы забраны в шиньон, светлые завитки обрамляют лицо.
– Что происходит?
– Грейс, – краснея, говорит Анна. – Я подумала, что Дэну не стоит идти одному, а для меня это повод надеть это платье.
– Я сказал «нет». – Голос Дэна холоден и суров. – Или я иду с Грейс, или один.
– Я не возражаю. У тебя два билета, и Анна готова. Я собираюсь принять ванну и пораньше лечь спать.
– Спасибо, Грейс. – Анна сует клатч под мышку. – Готов, Дэн?
Дэн открывает и закрывает рот, не сказав ни слова. Хватает ключи и бумажник и большими шагами идет к двери.
Стоя на пороге, я машу отъезжающей машине. Я одна. Запираю дверь и накидываю цепочку, и, хотя только что чувствовала себя лучше, мой желудок снова сжимается и уже не успокаивается до их возвращения.
Глава 24Прошлое
Я открыла дверцу моего шкафчика и принялась рыться в груде бумаг, конфетных оберток и книг, которые накопились за семестр. Через несколько месяцев придется взять пластиковый пакет и все это забрать перед окончанием выпускного класса. Оранжевая обложка учебника по английскому бросилась в глаза, и я дернула ее на себя, я ненавидела опаздывать. Из книги выпорхнул конверт и скользнул на пол. Я подняла его, и меня бросило в жар – я узнала паутинный почерк.
На сей раз записка была длиннее, но состояла из тех же самых вырезанных букв, что и раньше. «МЫ НЕ ХОТИМ ВИДЕТЬ ТЕБЯ ЗДЕСЬ». Я смяла письмо в кулаке и оглянулась. Коридор был пуст. Уроки уже начались. Я хлопнула дверцей шкафчика и повернула ключ. Мои тяжелые шаги гулко отдавались по коридору. Я с грохотом отворила дверь класса и опустилась, задыхающаяся и вспотевшая, на свое место. «Гордость и предубеждение» была одной из моих любимых книг, но слова сливались, и я трижды прочла один и тот же абзац. Я выстукивала пальцами на парте барабанную дробь, торопя стрелки часов. Наконец звонок прозвенел, и, запихав в сумку свои вещи, я помчалась к двери.
Эсме и Чарли уже сидели в комнате отдыха. Чарли что-то говорила, размахивая сандвичем, и кусочки помидора и огурца вываливались на пол.
– Смотри. – Я сунула записку под нос Чарли.
– Что это?
Я показала записку Эсме, рассказала ей о первой записке и коробке из-под обуви, объяснила, как я надеялась, что эта выходка не будет иметь продолжения. Сказала, что не хочу ее впутывать, что она вовсе не обязана вставать на чью-то сторону.
– Не могу поверить, что это сделала Шиван. Мы знаем друг друга с пяти лет.
– Она озверела с тех пор, как Грейс и Дэн стали встречаться, – сказала Чарли.
– Я вообще никогда ей не нравилась, – грустно сказала я.
– Да, но…
Эсме замолчала, уставившись мне через плечо. Я обернулась. В дверях нарисовалась Шиван.
– Я принесла чипсы. – Шиван протолкнулась мимо меня и протянула два пакета чипсов «Уолкерс» Эсме и Чарли. – Сыр с луком или курица?
– Я ничего от тебя не хочу. – Чарли выпрямилась во весь рост.
Эсме закусила губу и уставилась в пол, стараясь оставаться в стороне.
– В чем дело? – Шиван выпрямила спину, но Чарли все равно возвышалась над ней.
– В тебе. Зачем ты посылаешь вот эту дрянь Грейс? – Чарли ткнула запиской Шиван в грудь, Шиван попятилась и, сверкнув в меня глазами, открыла письмо.
– Я этого не посылала.
– Может, ты не посылала ей и коробку с дерьмом на следующий день после вечеринки?
Глаза у Шиван широко раскрылись.
– Нет, и не могу поверить, что ты так думаешь. Мы с тобой дружим с давних пор. Задолго до того, как она появилась.
Лицо у Чарли было искажено гримасой.
– Ну, так больше мы не дружим. Отвали, Шиван.
Шиван открыла и опять закрыла рот. Эсме нерешительно попятилась.
– Эсме?
У Эсме на глазах выступили слезы, она пожала плечами.
Шиван повернулась ко мне. Ее ненависть была такой осязаемой, что, казалось, я могу протянуть руку и коснуться ее.
– Ты действительно хочешь сделать из меня врага, Грейс? – заорала она на меня.
Конечно, я этого не хотела, но знала, что слишком поздно. Хрупкая дружба, теплившаяся между нами, была безвозвратно порушена, и мне было страшно подумать, что она изобретет в следующий раз.
Глава 25Настоящее
– Грейс, ты не могла бы сегодня помочь в малышовой группе? Ханна позвонила, что заболела.
Я спешу в голубую комнату, пока Лин не передумала. Как бы я ни обожала трех и четырехлеток, за которыми обычно ухаживаю, мне приятно провести день с малышами. Первой приходит Сара, она привезла Лили, сестру Эмили. Это ее первый день.
– Грейс, я так рада, что вы здесь. Хотя Эмили будет безумно по вас скучать, она только о вас и говорит. Кажется, совсем недавно она была вот такой же. – Сара кивает в сторону Лили.
– Я знаю, время летит. Хотите, чтобы я ее взяла?
Слезы выступают на глазах у Сары, когда она вручает мне спящий сверток, запелёнутый в кремовое байковое одеяльце с Винни-Пухом и Пятачком. Девочка тяжелее, чем кажется на вид.
– Все будет хорошо, – говорю я.
– Знаю. Я не планировала так рано ее отдавать, но мне предложили хорошие деньги за работу литературного негра, а с Лили я не смогу сосредоточиться. Нелегко растить детей в одиночку.
– Не успеете оглянуться, как пора будет ее забирать.
Мы отходим в сторону, уступая дорогу потоку мамаш. Сара передает мне сумку с принадлежностями Лили и бесконечный список инструкций, целует Лили на прощание и уходит.
Медленно, как астронавт, шагаю я со своим драгоценным грузом к креслам-мешкам и осторожно, чтобы не разбудить малышку, усаживаюсь. Мышцы дрожат от напряжения, и я говорю себе, что действительно пора вернуться к йоге. Темные реснички касаются фарфоровой кожи Лили, и я осторожно отворачиваю край одеяла, обнажая десять идеально выточенных пальчиков с тоненькими, как бумага, ноготками.
– Что, интересно, ты сделаешь этими ручками? – вслух говорю я.
Лили тихонько посапывает, а я прижимаю девочку к груди и вдыхаю ее свежесть. Не могу удержаться от того, чтобы не наклониться над ее макушкой и не втянуть в себя чудесный младенческий запах. Она великолепна. Мама то и дело отпускает намеки насчет того, как ей хочется стать бабушкой, но я еще не готова. Оба мы не готовы.
Тело Лили напрягается – это она потягивается, удлиняясь почти вдвое, – и зевает, широко раскрыв розовый беззубый рот. Не открывая глаз, она начинает хныкать. Бормоча ласковые банальности, я несу девочку на крохотную кухню подогреть ее бутылочку. Потом встряхиваю бутылку и капаю молоко себе на запястье, чтобы проверить температуру. «Превосходно», – говорю я ей. Когда мы садимся, я тру соской ее нижнюю губу, пока хныканье не стихает. Она зажимает ртом соску, одновременно свирепо захватывая пальчиками мой палец, и шумно сосет, опустошая бутылку с такой скоростью, словно ее не кормили несколько дней. Я ставлю на пол опустевшую бутылку. «Ну вот, это до обеда», – говорю я и нежно тру ей спинку, пока она не издает громкую отрыжку. «Лили! Твоей сестренке это бы понравилось», – говорю я ей. Маленькая струйка кислого молока течет у нее изо рта, и я промокаю ее слюнявчиком со свинкой Пеппой.
Мы проводим следующий час, колотя по ярким пластиковым игрушкам с мигалками и слишком громкими звуками, а еще читаем рассказы, которые она пока не может понять. Я стараюсь изо всех сил и зарабатываю беззубую улыбку малышки.
– Грейс, ты не могла бы сунуть Лили в кроватку и выйти на улицу? Там довольно тепло, пускай дети побегают перед обедом, – говорит Лин. – Кара пока справится тут одна.
Я кладу Лили на желтый пеленальный матрасик.
– Давай переоденемся перед сном.
Она тужится, пока я расстегиваю кнопки на ее комбинезончике, ножки не желают гнуться.
– Ну же, Лили, мне надо на прогулку.
Я корчу смешные рожи, пока ее мускулы не расслабляются и я могу снять грязный памперс.
– Лили, не могу поверить, какая ты вонючая.
Я обтираю ее губкой, надеваю свежий подгузник и делаю «тпру» на толстенький животик. Она хихикает, и я делаю это еще раз, а потом поправляю ей нижнюю рубашку и надеваю комбинезон. Несу ее к кроваткам, а Лили тем временем кладет головку мне на плечо и зажимает в кулачке мои волосы. Она пахнет гигиеническим тальком и детским шампунем. Я привожу в движение подвесную конструкцию «солнце, луна и звезды». Звучит мелодичная песенка «Мерцай, звездочка», и я смотрю, как глаза у девочки начинают закрываться. Пронзительные крики за окном вырывают малышку из сна, ее лицо перекашивается и наливается краской, а из глаз стремительно катятся горючие слезы.
На мгновение я замираю, а потом бросаюсь во двор. Толпа кричащих детей окружает игровой комплекс. Протолкнувшись вперед, я вижу на искусственном газоне Эмили, ее рука выгнута под неестественным углом. Перед глазами у меня все расплывается. Эмили трансформируется в моего отца, лежавшего на дороге много лет назад. Я шатаюсь и падаю на колени.
– Грейс?
Я поднимаю взгляд на ближайшего ко мне ребенка, напоминаю себе, что я здесь взрослая и главная.
– Успокойтесь. Что случилось?
– Она стояла на качелях и упала, – сообщает мне Уильям. – Лин звонит в «Скорую».
Я отвожу челку с лица Эмили, искаженного гримасой боли. Лоб у нее холодный и влажный, кожа мертвенно-бледная.
– Эмили, все будет хорошо, «Скорая» уже едет. Не двигайся, и все будет прекрасно.
Эмили перестает кричать, а только поскуливает, и почему-то мне кажется, что так даже хуже. Я не уверена, что она осознает мое присутствие. Боль, должно быть, невообразимая, а я чувствую себя совершенно беспомощной.