– Это не она поступила неправильно, – злобно бросила Лекси. – А теперь убирайся.
Она открыла дверь шире и со всего размаху хлопнула ею. Я выдернула ногу и опустилась на порог. Чарли покинула меня, прямо как моя мать, как мой отец. Шиван умерла. Я сидела неподвижно, а со свинцово-серого неба на меня падал снег, пока я не застыла снаружи так же, как изнутри.
– Пожалуйста! – Я перекатилась на колени и закричала в щель для писем: – Пожалуйста, Лекси! Мне надо знать правду. Что натворила Чарли?
Глава 35Настоящее
Тук-тук-тук. Пошел вон, Дэн. Ярость кипит и бурлит во мне, я несусь к двери и резким движением ее распахиваю.
Это не он. Фигура в черном пальто удирает по дорожке к красной «Корсе», припаркованной в переулке.
– Стойте! – Движимая тоннами ярости, которую не могу излить на Дэна или Анну, я выскакиваю на порог. Фигура торопливо удаляется. Влага на дорожке пропитывает носки, и когда этот преследовавший меня человек начинает возиться с калиткой, я впервые испытываю благодарность к дефективной щеколде. Я выбрасываю вперед руку и хватаю незнакомца за пальто, впиваясь пальцами ему в плечо. Раздается крик боли, и капюшон соскакивает. Оттуда вываливается копна светлых волос. Я отдергиваю руку, словно схватилась за что-то горячее. Не может быть.
Она оборачивается. Конечно же это не Шиван, откуда ей взяться? Но сходство столь разительное, что мне кажется, будто я перенеслась в прошлое. Мы свирепо смотрим друг на друга, Эбби и я.
– Ты за мной следила? – Ответ мне не требуется.
– Да. – Она отводит взгляд, и я вспоминаю робкую девочку, которая неслышно проходила мимо меня по школьным коридорам, с опущенной головой, со свисающим с плеча рюкзаком. Когда-то она бы и мухи не обидела в отсутствие старшей сестры, но, полагаю, ей пришлось научиться обходиться одной. В школе она была тремя классами младше нас, значит, сейчас ей должно быть двадцать два года. Чего она хочет? Мести? Ну, давай, начинай. Мне уже не может быть хуже, чем сейчас.
– Ты хотела меня напугать? Убить? Что? – Я приближаю лицо к ее лицу. – Делай что хочешь, я тебя не боюсь.
Она отшатывается.
– Я хотела с тобой поговорить.
– И решила, что лучше всего это сделать, преследуя меня? Следя за мной? Пытаясь свести меня с ума? – Я уже кричу, не заботясь о том, слышит ли миссис Джонс, потом упираюсь ладонями в грудь Эбби и сильно ее толкаю. Я по горло сыта людскими играми. Она натыкается спиной на калитку. – Убирайся вон, Эбби.
– Грейс! – пронзительно кричит она. – Пожалуйста. Помоги мне. – Произнося те же самые слова, которые семь лет назад произнесла ее сестра, она делает шаг вперед, и как бы сильно мне ни хотелось ее прогнать, я не могу. Мы стоим в саду. Порыв ветра ударяет в калитку, которая наконец отворяется и бьет Эбби по спине, отчего та летит на землю. Она поднимает на меня взгляд, дождь струится по лицу, волосы облепили голову.
– Тебе лучше войти внутрь. – Я поворачиваюсь и иду к коттеджу.
Оказавшись внутри, Эбби сворачивается клубком в кресле Дэна – в моем кресле – и плачет так, словно у нее разбито сердце. Я вожусь на кухне, чтобы дать себе время подумать. Я вне себя от ярости, но не знаю точно, какую часть этого гнева вызвала Эбби, а какую – Дэн с Анной. Все они в этом замешаны, но именно Эбби рыдает у меня в гостиной. Именно она потеряла сестру, и кажется несправедливым направлять всю мою ярость на нее. Я думаю, самое малое, что могу сделать для Эбби, это выслушать ее. Я кипячу чайник, вытаскиваю из шкафчика чашки, стараясь заглушить ее рыдания.
Принеся поднос в гостиную, ставлю его на стол и прокашливаюсь. Эбби шмыгает носом, уткнувшись в рукав джемпера.
– Извини, Грейс. – Я не знаю, извиняется ли она за то, что пугала меня до полусмерти, или за плач, поэтому не отвечаю. Вместо этого наливаю ей чай, который еще не заварился, добавляю в него молока и придвигаю к ней чашку вместе с сахарницей и ложкой.
– Что ты здесь делаешь? – спрашиваю я.
– Мы вернулись в деревню. У дедушки болезнь Альцгеймера, и мама хотела быть поближе к нему.
– Я имею в виду не деревню. Я имею в виду свой дом. – Я обвожу жестом комнату. – Чего тебе от меня нужно?
– Возвращения в прошлое. Так много воспоминаний. Я хотела поговорить о Шиван.
– Поговорить?
– Да. – Она берет чашку, но рука так трясется, что чай выплескивается ей на колени. Я ставлю на стол перед ней коробку с косметическими салфетками.
– Так почему ты не поговорила вместо того, чтобы вести себя как шпион?
– Не знала, что сказать. Я ужасно относилась к тебе в школе и знаю, потом тебе пришлось нелегко. Я слышала о Чарли. Очень тебе сочувствую.
Я сдержанно киваю.
– Я много раз мысленно репетировала свою речь. Всякий раз, когда я звонила и слышала твой голос, у меня не хватало духу. Я думала, будет легче, если приду сюда, но нет. Я не могла заставить себя постучать в твою дверь. Наверно, боялась, что ты захлопнешь ее перед моим носом.
– Ты чуть на меня не наехала, Эбби. Ты могла меня убить!
– Когда я проехала мимо и поняла, что это твоя машина, то была твердо уверена, что спрошу тебя. Что на сей раз не сдрейфю. Я себя действительно настроила. Это было глупо, и я так рада, что не произошло аварии. Я не собиралась причинять тебе вред, Грейс. – Ее лицо покрыто пятнами, залито слезами, и я вздыхаю.
– Ну, хорошо, вот ты здесь. О чем ты хочешь меня спросить?
– Грейс, Шиван упоминала обо мне, когда звонила тебе в ту ночь?
Это один из тех моментов, когда у тебя есть доля секунды, чтобы сделать выбор, и ты знаешь, что какое бы решение ни принял, назад пути не будет.
Широко раскрытые глаза Эбби полны надежды. Что я могу сказать? Что я отказалась помочь? Дала отбой? Что жалела об этом с тех самых пор? Шиван могла бы остаться в живых, если бы я ее выслушала. Я могла бы сказать Эбби, что, по сути дела, чувствую себя ответственной за смерть ее сестры. Но что хорошего принесут мои признания? Они не вернут Шиван.
Я делаю выбор и отвечаю:
– Да.
Остается ли ложь ложью, если приносит утешение? Полагаю, что да, но я все равно продолжаю лгать, сама точно не зная, предназначена ли фабрикуемая мной история утешить Эбби или облегчить мою собственную вину.
– Я сказала ей, что ты ее ищешь и хочешь попросить у нее прощения.
Эбби наклоняется вперед и перекручивает в руках салфетку.
– Что она сказала?
– Она сказала, что это не важно. Она все равно тебя любит. Шиван собиралась прийти и найти тебя.
Ложь на лжи. Я могла бы выстроить из нее стену. Тело Эбби обмякает в кресле, она плачет, и я поддерживаю ее. Потом приношу еще салфеток, еще чаю, и мы обмениваемся историями о старшей сестре, которую она обожала. Я никогда не знала, что Шиван, когда была маленькой, брала уроки чечетки. Эбби не знала, что Шиван была первой девочкой в нашем классе, которая целовалась с мальчиком. Мы все многогранны, думаю я. Есть вещи, которыми мы делимся. Есть вещи, которые скрываем. Хорошее, плохое. Правда, ложь.
Уже поздно, и я дико устала. Предлагаю Эбби свободную кровать, но она хочет вернуться к родителям. Они беспокоятся, когда она надолго пропадает из виду, и не могу сказать, что я их осуждаю. Это опасный мир, но по крайней мере я знаю, что больше не будет темных фигур возле моего коттеджа, не будет припаркованных в переулке красных машин. Я их не придумала. Большое облегчение узнать, что независимо от того, что говорит «Гугл» о побочных эффектах моих препаратов, у меня более сильная связь с реальностью, чем я думала.
– Если захочешь поговорить еще, позвони мне, – говорю я Эбби, пока она натягивает свое черное пальто. – Только больше не бросай трубку!
– Не буду. Спасибо, Грейс. Не могу тебе передать, какое это утешение, знать, что Шиван меня простила.
Стою, привалившись к дверному косяку, пока маленькая красная машина Эбби не скрывается из виду, и чувствую, что, возможно, в конце концов поступила не так уж плохо. Правда ранит, не так ли? И хотя я далека от того, чтобы простить Дэна, могу понять, почему он лгал. Меня передергивает при мысли об Анне. Запираю входную дверь и набрасываю цепочку.
В животе бурчит от голода, и я беру пакет с китайской едой, который до сих пор стоит на столе в гостиной. «Что добру пропадать», – сказала бы бабушка. Я откладываю немного китайского рагу и ставлю в микроволновку. Пока тарелка вращается и еда нагревается, я зажигаю несколько свечей и ставлю пластинку. Она крутится, потрескивая, Нэт Кинг Коул поет «Может, это потому, что я слишком тебя люблю», и текст пронзает меня до глубины души. Боль от поступка Дэна, от того, что они сделали вместе с Анной, все еще так свежа.
Микроволновка пищит, мой ужин источает пар. Я подцепляю вилкой лапшу и кладу в рот, но понимаю, что мне больше не хочется есть. Снимаю иглу с пластинки и выключаю стереопроигрыватель, задуваю свечи и загадываю желание. Дергаю дверные ручки парадного и черного входа, двери не поддаются, но я все равно снова и снова проверяю запоры, а потом устало тащусь вверх по лестнице и по дороге к себе сую голову в комнату Анны, чтобы еще раз удостовериться, что она ушла. Борюсь со сном, зеваю, но все равно снимаю белье с нашей – теперь уже моей – постели: не желаю спать с запахом Дэна. Подтыкаю простыню, заправляю одеяло в свежий пододеяльник, а потом юркаю в холодную постель. Сворачиваюсь в клубочек. Ноги мерзнут, и, несмотря ни на что, я жалею, что не могу прижаться к Дэну.
ТРЕСК.
Резко открываю глаза и стреляю ими из стороны в сторону, выискивая в темноте какие-нибудь очертания. Занавески не совсем задвинуты, и полосы лунного света проникают в комнату, создавая тени в каждом углу. Я вздрагиваю, заметив выступающий из темноты призрак, но это всего лишь зеркало моего туалетного столика. Я никогда прежде не жила одна, и когда откидываю одеяло и спускаю ноги с кровати, сердце гулко колотится внутри. До окна всего лишь несколько коротких шагов, но этого хватает, чтобы мое сознание нарисовало живую цепь из банды грабителей, обчищающих мой коттедж.