– Ох, я об этом и не подумала. Что бы я без тебя делала?
– Не надо так, Грейс. Это тебе не идет. Нам надо придумать план. Вместе.
В комнате стоит тишина, нарушаемая лишь стуком каблуков Анны, которая там, внизу, перемещается по кухне.
– Что же нам делать? – спрашиваю я. – Мы не можем сломать деревяшку. Никто не услышит наших криков. Я не смогла вскрыть замок…
– Вскрыть замок?
– Смотри. – Я вытаскиваю из-под подушки заколку.
Лекси выхватывает ее у меня.
– Я уже пробовала.
– Тут нужно особое искусство. – Высунув от напряжения кончик языка, Лекси вставляет заколку в замок своего ножного браслета и поворачивает. – Готово. – Лекси расстегивает браслет, освобождает лодыжку. – Даже с одной рукой я не потеряла сноровки, – широко улыбается она, и я невольно тоже улыбаюсь.
– Расстегни мой. Быстро.
Лекси наклоняется над моей ногой, неловко возится с заколкой. Слышится щелчок, и когда давление на лодыжку ослабляется, я чуть не плачу от облегчения.
– Пошли.
Но на лестнице гремят шаги, и дверь спальни начинает отворяться.
Глава 47Настоящее
Лекси опускает ноги на пол, но я, нахмурившись, хватаю ее за руку.
– Нож, – шепчу я. – Надо подождать. – Лекси кивает, быстро закидывает ноги в кровать, и я прикрываю наши ступни одеялом, надеясь, что Анна не станет проверять кандалы. При виде входящей в комнату Анны пульс мой начинает галопировать. Я чувствую, какое напряжение источает Лекси, и молю Бога, чтобы она не сделала ничего опрометчивого. Анна ставит на туалетный столик поднос, потом одной рукой вынимает нож, а второй берет миску.
– Паста. – Она вручает еду Лекси, отходит и приносит вторую миску мне.
Запах пармезана и чеснока ударяет в ноздри, и желудок сжимается. На комковатом фарше капельки жира.
Анна придвигает стоящий перед туалетным столиком табурет к двери и усаживается на сиденье с цветочным рисунком. Я была в восторге, когда обнаружила этот табурет в маленьком магазине подержанных вещей на главной улице. Я целую вечность провела, ошкуривая его ножки и покрывая их лаком, а потом выбирала обивку сиденья в универмаге «Джон Льюис». Теперь мне хочется его сжечь.
Анна берет третью миску и вилкой отправляет спагетти в рот.
– Ешьте, – бормочет она.
Я беру миску. Накручиваю спагетти на вилку. Даю себе слово, что, если когда-нибудь отсюда выберусь, никогда больше не буду есть пасту.
– Я не собираюсь есть, сволочь! – Лекси швыряет миску через комнату. Миска падает, не долетев до Анны. Томатный соус впитывается в поврежденный дымом ковер.
– Ты. Просто. Не можешь. Быть. Милой. Не так ли? – Анна грохает свою миску на туалетный столик. Зеркало дрожит. Пот струится у меня между грудями.
– Милой? Ты приковала меня к кровати.
– По крайней мере я не отдавала тебя чужим людям. – Рука Анны тянется к ножу, пальцы охватывают черную рукоятку.
– Наконец-то она дошла до сути, – говорит Лекси. – Чего ты хочешь? Извинений? Я извиняюсь, довольна?
– Я хочу… – Дыхание Анны делается прерывистым. – Я хотела поесть вместе со своей мамой. А теперь все испорчено. – Она поднимает нож. Я подтягиваю колени, готовая прыгнуть на защиту Лекси, но Анна вонзает лезвие в собственное бедро, вспарывая кожу. Кровь окрашивает белые шорты Чарли в темно-красный цвет. До меня доходит, что все шрамы, которые я видела на теле Анны в спа, должно быть, нанесены ею самой.
– Белль!
Анна поднимает нож. Наносит себе новую рану, на ноге образуется идеальный крест. Лицо у нее такое же белое, какими были шорты.
– Белль, не надо. Прости, – умоляющим голосом произносит Лекси.
– Почему ты меня не любила? – в отчаянии говорит Анна, и как бы мне ни хотелось ее ненавидеть, я невольно чувствую к ней жалость.
– Я тебя любила. Люблю. Я думала, так будет лучше. – Голос у Лекси дрожит. – Думала, у тебя будет лучшая жизнь.
– Почему отдала меня, а не ее? Что я сделала такого ужасного?
Лекси тянется ко мне и берет за руку. Ладонь у нее холодная и влажная.
– Я не знаю. Прости. Не могла я справиться с вами двумя.
– Никто не мог со мной справиться.
– Это твои приемные родители погибли? – спрашиваю я.
– Погибли?
– В машине, по дороге к морю?
– Я сочинила это, чтобы ты пожалела меня. Не было никаких приемных родителей. Меня тыркали туда-сюда. «О, Белль такая неуправляемая». «О, Белль дурно влияет». К двенадцати годам от меня все отказались – они хотели сладеньких. Я жила в интернате. Чертов Оливер Твист. Знаешь, какая гнетущая атмосфера в этих заведениях? Единственная вещь, которая у меня была, это фотография, что ты оставила. Мы на ней выглядели такими счастливыми: ты, я и Чарли. Я каждую ночь клала ее под подушку. Не могла понять, что пошло не так.
– О, Белль, – говорит Лекси. – Я облажалась. Знаю. Но это не выход – держать нас здесь.
– Это единственное, что я могла придумать, чтобы заставить тебя слушать. Годами единственное, что поддерживало меня на плаву, была мысль, что, когда мне исполнится восемнадцать, я смогу найти тебя, мама. И мы вместе сможем найти Чарли. Но Чарли всегда была с тобой. Ты ее оставила. Вы прекрасно проводили время, пока я…
– Не проводила я время прекрасно. Я отдала тебя, потому что у меня была депрессия…
– И через восемнадцать лет тоже? Почему ты не отвечала на мои письма?
– У меня был шок.
– Я тебя ненавидела, хотела причинить тебе боль, заставить тебя страдать, заставить…
– Почему ты этого не сделала? – вмешиваюсь я. – Ты прервала контакт на шесть лет. Почему?
– Потому что я перестала в ней нуждаться. У меня появилась своя семья. Люди, которые меня любили.
– У тебя есть семья?
– Я вышла за парня из интерната, за Сэма. Мы были так счастливы. У нас была квартира. И не муниципальная. Первый этаж, с палисадником. Я устроила альпинарий, посадила кое-какие травы. – Анна застывшим взглядом смотрит вдаль, словно видит что-то, чего не видим мы. – Сэм хотел завести пруд с рыбками, но мне очень хотелось котенка. Однажды он принес мне его. Он всегда мне уступал. Кошечка была черной, с белыми лапками. Мы назвали ее Сокс. Он так и не завел пруд, боялся, что она съест рыбок.
– Похоже, он был милым, – говорю я, стараясь, чтобы мой голос звучал мягко.
– Да. Мы копили на собственный дом. Квартира была недостаточно большой, особенно когда появился Лукас. – Анна закрывает глаза.
– Лукас? – Лекси изо всей силы сжимает мне пальцы – я даже боюсь, что треснут кости.
– У нас было так много игрушек. Почти не оставалось свободного места. Я все время покупала ему что-нибудь, не могла остановиться. Сэм меня отчитывал. Мы ведь должны были копить деньги, но я так любила Лукаса. Я хотела, чтобы у него было все, чего не было у меня.
– Что произошло, Анна? Где Лукас? – спрашиваю я, уже зная ответ. Лекси сжимает мне руку. Я чувствую ее дрожь.
– Мы купались. – Голос Анны слаб и сдавлен. – Он обожал воду. Я сажала его в оранжевый круг в виде утки, а он дрыгал ногами и хохотал как сумасшедший. По дороге домой он уснул в автобусе. Я перенесла его в кроватку. Включила видеоняню. Мне показалось, я закрыла дверь. Пошла вниз и стала гладить, но почувствовала усталость. Я все время чувствовала усталость. Легла на диван и закрыла глаза. Проснулась, только когда пришел Сэм. Я запаниковала, когда увидела, как уже поздно. Лукас никогда не спал днем больше часа. – Анна останавливается, и я жду затаив дыхание. – Я побежала к нему в комнату. Он лежал такой неподвижный. Мой чудесный мальчик. Сокс мурлыкала в кроватке рядом с ним. Сэм стал кричать, что кошке не место в детской. Он забрал Лукаса из колыбельки – тот обвис у него в руках – и стал дышать ему в рот, но… – Лицо Анны застывает в муке. Она тяжело дышит. – Они забрали его. Я не хотела, чтобы его забирали.
Лекси закрывает рот руками, но не может сдержать страдальческого крика.
– Это была моя вина. Надо было быть более внимательной. Сэм меня бросил. – Содрогаясь всем телом, Анна причитает: – Все меня бросают. Я просто хотела к своей матери. Мне просто нужна была моя мать.
Нож падает на пол – это Анна закрывает лицо руками. Она раскачивается назад и вперед, завывая, как раненое животное.
– О моя бедная малышка! – Лекси выскальзывает из кровати. Падает на колени перед Анной, срывает перевязь и обвивает дочь руками. – Я здесь, Белль, я здесь.
– Мама.
– Ш-ш. Ты была не виновата. Это просто генетика – есть такое заболевание, генетическое. Оно было у Чарли, могло быть у тебя, ты могла передать его дальше. Ты ничего не могла бы сделать.
– Генетика? Значит, это ты виновата? ТЫ УБИЛА МОЕГО РЕБЕНКА! – кричит Анна, надвигаясь на Лекси, и Лекси валится навзничь.
Я чувствую себя подвешенной, словно марионетка, что была у меня когда-то: с туго натянутыми нитками, неспособная двигаться самостоятельно. Лекси вскрикивает, и я вспоминаю слова Дэна: «Ты можешь сделать все». Я отбрасываю одеяло, выскакиваю из постели. Неловко приземляюсь, и боль раздирает левую лодыжку – ту, что я вывихнула во время гонки с Чарли. Я неуклюже распластываюсь на полу. Лодыжку жжет, и на секунду я возвращаюсь в тот день. Лежащая на земле Чарли. Страх. Паника.
А затем я хватаюсь за ящики комода, заставляю себя подняться, надвигаюсь на Анну. Ее пальцы стискивают рукоятку ножа, и я бросаюсь вперед, хватаю ее за запястье. Лезвие сечет меня по ляжке, и я ощущаю его давление, но не ощущаю никакой боли и с удивлением замечаю, как на пижамных брюках образуется темно-красная полоса. Я хватаю рукоятку ножа поверх пальцев Анны и не отпускаю, только делаю шаг назад, когда лезвие вторично со свистом рассекает воздух.
– Все хорошо, родная. – Лекси вцепляется в Анну, точно детеныш обезьяны, обвивающий руками материнскую шею. – Мама с тобой.
– Мама. – Пальцы у Анны слабеют, и рыдания сотрясают тело. Я отбираю у нее нож. Хромаю вниз по лестнице, чтобы найти телефон.