Холодный и жесткий тон этой реплики подействовал как пощечина. Теперь и Манжен, и Ковальский станут относиться к нему с одинаковым отвращением. Сен-Бланка уткнулся в свои записи. И в этот момент Сервас понял, что только что скатился в группе на последнюю ступень иерархии, что было равносильно тому, чтобы стать для них неприкасаемым или прокаженным.
– Мне очень хотелось бы, чтобы ты рассказал нам, что делал в ночь с четверга на пятницу, – сказал шеф группы Лангу все тем же ледяным тоном. – И советую тебе усилиться. Потому что в этой комнате есть по крайней мере двое, у кого руки чешутся врезать тебе еще разок.
Сервас заметил, что Ланг вспотел: под мышками у него расплылись два темных пятна.
– С какого часа по какой? – спросил он.
– Начиная с девяти вечера, – ответил Ковальский.
Писатель задумался.
– С двадцати одного часа до двадцати трех включительно я смотрел фильм на видеомагнитофоне. Кассета должна быть еще там.
– Какой фильм?
– «Мой личный штат Айдахо»[14].
Ковальский встал и вышел, не сказав ни слова. Сервас понял, что он отправился навести справки о результатах обыска: была ли кассета в магнитофоне. Может, заодно и хотел показать писателю, что теперь он, Ко, – единственный заслон между ним и разгневанным Манженом. А тот не сводил с Ланга глаз, пока шеф отсутствовал.
– Итак, что было дальше? – сказал Ковальский, снова войдя в кабинет.
Он закурил еще одну сигарету.
– Дальше, с двадцати трех до двух ночи я работал над новой книгой. Около полуночи позвонил своему издателю, и мы проговорили почти двадцать минут.
– В полночь?
– Да. Можете проверить.
Ковальский и Сен-Бланка что-то отметили для себя. Ланг поскреб себе ноги сквозь брюки. В тесном кабинете, где сидели пять человек, становилось очень жарко.
– Я хочу пить, – сказал вдруг Манжен. – Кто-нибудь еще хочет?
Все, один за другим, ответили согласием.
– Можно мне попросить «Кока-колы» или стакан воды? – спросил Ланг.
Манжен никак не отреагировал. Он вернулся с питьем, все освежились и снова закурили, сидя напротив задержанного, у которого по лицу катились крупные капли пота. Под потолком повисло густое облако дыма.
– И никто не заходил? – допытывался Ковальский, отставив в сторону запотевшую бутылочку пива.
– Нет, – отвечал Ланг, тяжело дыша открытым ртом и переводя глаза со стакана воды, к которому пока никто не прикоснулся, на пачку сигарет.
– «Ягуар Даймлер Дабл Сикс» – твоя машина?
– Да.
– Когда ты ее в последний раз заправлял?
Ланг нахмурил брови и провел языком по пересохшим губам.
– Не помню. Недели две тому назад…
– Какой был день недели?
– Я же вам сказал…
– Постарайся вспомнить.
Из голоса шефа группы разом улетучились все интонации спокойной беседы. Ланг задумался.
– Во вторник, на автостраде, на въезде в Париж.
– В какой зоне?
Ланг посмотрел на них усталым взглядом и ответил. Ковальский сделал пометку. Отпил еще глоток. Отставил бутылку. Прищелкнул языком.
– Сколько раз ты выезжал с того времени?
– Вы шутите?
– А что, похоже?
Ланг дважды принимался перечислять, сколько раз. Ковальский тщательно записывал малейшую информацию в блокнот.
– Ты уверен, что ничего не забыл?
– Да.
– Ты недавно ездил на остров Рамье?
– Нет.
– Ты недавно навещал Амбру и Алису?
– Нет.
Ко посмотрел на часы и повернулся к Манжену.
– На сегодня все. Проводи его в камеру. Продолжим завтра утром.
– Но, черт возьми, вы не можете меня бросить вот так, без еды и питья, – запротестовал Ланг. – Это противоречит всем правилам…
Ковальский взял стакан с водой, к которому пока никто так и не прикоснулся, и отпил глоток. Потом плюнул в стакан и протянул его писателю.
Вечером Сервас вернулся домой совсем без сил. Каждая минута допроса больно била по нервам, возвращаясь в памяти с пугающей четкостью. Напряжение и насилие, царившие на допросе, глубоко потрясли его.
Так не должно было быть.
Александра почувствовала, что с ним что-то не то, и спросила, что случилось, но Мартен не стал отвечать, сославшись на усталость. Спать он отправился рано, но так и не смог сомкнуть глаз. Опершись на локоть, всматривался в лицо женщины, спавшей рядом. Его жены. Во сне она была невинна и простодушна, как ребенок. Она спала на боку, сложив руки под левой щекой, длинные темные ресницы подчеркивали линии закрытых глаз… Сейчас это была совсем другая Александра, без той враждебности, горечи и подозрительности, что царили в их отношениях с недавних пор. Это была Александра времен их первого знакомства, та, кого он выбрал на всю жизнь.
Мартен встал и вышел в гостиную, к открытому окну. Пять часов утра, небо над домом напротив уже начало светлеть, на маленькой улочке царил покой. Он сварил себе кофе, вернулся в гостиную, забрав с собой чашку, и поставил ее на подоконник. Потом закурил одну сигарету, за ней другую, да так и остался у окна, глядя на зарождающийся день и думая о человеке, который спал сейчас – или не спал – в камере.
В 9.30 утра Эрика Ланга снова привели в кабинет Лео Ковальского, и допрос продолжился. Минуты за три до этого шеф группы вошел в кабинет Серваса и предложил ему не присоединяться к ним. Несмотря на то, что начальник буквально излучал гнев, молодой следователь настаивал на том, чтобы участвовать в допросе.
– Как пожелаешь, – бросил Ковальский ледяным тоном и вышел.
Когда Мартен выходил из кабинета, чтобы присоединиться к группе, внутри у него все словно узлом завязалось. Манжен встретил его презрительным взглядом, Ко даже не посмотрел в его сторону, и только Сен-Бланка поздоровался как ни в чем не бывало. Сервас догадался, что Ланг провел скверную ночь. Землистое лицо и темные круги под покрасневшими глазами выдавали нехватку сна. Писатель полностью растерял всю свою вчерашнюю гордость и заносчивость. Мартен знал, что новые камеры для задержанных в подвале были гораздо чище камер в старом здании. Но и здесь бывали ночи, когда из-за пьяных, из-за мелких стычек по причине взыгравшего тестостерона и визга проституток с площади Байяр камеры превращались в настоящий человеческий зверинец, и уснуть там было почти невозможно. Для неподготовленных умов – в основном для обычных горожан, в чем-то не поладивших с полицией, – такое окружение при долгом общении вполне могло стать посвящением в ряды преступников. «Машина, чтобы сломить невиновных и ожесточить виноватых, – подумал Сервас. – Литургия из воплей, проклятий, произнесенных сквозь зубы, из отчаяния, опасности и страха». Он знал, что последний час перед допросом тяжелее всех и что сейчас Ланг почти благодарен Манжену за то, что тот вызволил его из этих катакомб и поднял в кабинет. Имел ли писатель право на отдельную камеру или у Манжена хватило наглости поместить его в общую?
– Ну, как прошла ночь? – поинтересовался Ковальский.
На этот раз Ланг даже не отозвался. Он сидел в позе полного подчинения, ссутулившись и зажав в коленях руки.
– Похоже, сервис в номерах оставляет желать лучшего, – продолжил шеф группы, закуривая новую сигарету. – Хочешь закурить?
Ланга передернуло. Он помолчал, взвешивая «за» и «против» и явно соображая, нет ли тут ловушки. Потом все-таки согласился. Ковальский вытащил пачку «Голуаза», зажег вторую сигарету и протянул ее писателю. Сервас заметил, с каким наслаждением тот, закрыв глаза, сделал первую затяжку.
– Мы проверили твои банковские счета. И обнаружили некоторые странности.
Ланг открыл глаза.
– Вот уже четыре года ты каждый месяц снимаешь крупную сумму наличными. И сумма эта каждый год возрастает. С тысяча девятьсот восемьдесят девятого года она более чем удвоилась.
– Я трачу свои деньги так, как мне нравится.
– Интересно, что ты поставил рядом два слова: деньги и нравится[15], не находишь? Ведь ты же писатель и, несомненно, очень тщательно подбираешь слова… Почему ты их убил? – вдруг спросил Ковальский. – Потому что они тебя шантажировали?
Ланга словно слепень ужалил.
– Я их не убивал, – ответил он слабым голосом.
– И эти деньги ты снимал для них, ведь так? И нынче ночью ты снова от нас «отделался». Ты никогда не прерывал с ними контакт. И это из-за денег ты подошел, когда они гуляли с Ролленом. И именно по этой причине ты попросил Роллена отойти…
Правой рукой Ко открыл один из ящиков стола и порылся в нем. Когда рука снова показалась на свет божий, в пальцах у нее покачивался деревянный крестик.
– Узнаешь?
Ланг отрицательно помотал головой.
– Уверен? А вот я думаю, что узнаешь. Это тот самый крестик, что был на шее у Амбры, когда ее нашли, тот самый, что ты на нее надел… Платья, крестик…
Лицо у Ко смягчилось, и он одарил писателя почти сочувственной улыбкой.
– Ты убил их и при этом подумал, что, если воспроизведешь сцену из своего же романа, тебя заподозрят в последнюю очередь. Что же такое произошло, после чего они начали тебя шантажировать? Амбра была девственницей, значит, ты изнасиловал ее младшую сестру? Так или не так? Что произошло?
Сервас увидел, как у Ланга дернулось вверх-вниз адамово яблоко: он нервно сглотнул.
– Это так, Эрик? Горячо, верно?
Ковальский не сводил с писателя глаз. Сервас помимо воли подался вперед. Он буквально спиной чувствовал возникшее напряжение.
– Скажи, что горячо, Эрик, – не унимался Ковальский. – Ну, давай, облегчи душу.
Теперь все глаза нацелились на Ланга. И вдруг словно взорвалась целая цепь петард. Раздался громовой хохот. Раскатистый и оглушительный. Полный дерзости и всемогущей уверенности.
Запрокинув голову, Ланг хохотал во всю глотку. Потом повернулся к полицейским, расплылся в широкой улыбке и сделал вид, что аплодирует.