Они вошли в мрачный, обветшалый коридор, пропахший плесенью.
– А замок новый, – сказал Сервас, указывая на дверь, куда они только что вошли. – По углам полно мышиного дерьма, но нет ни стаканов, ни пивных бутылок: кто-то закрывает дверь на ночь.
– И на одном из почтовых ящиков обозначено имя, – заметил Эсперандье.
Сервас оглядел шеренгу выкрашенных в зеленый цвет почтовых ящиков. Все ярлычки с именами были сорваны, кроме одного, написанного синими чернилами: МАНДЕЛЬ. Мартен приподнял клапан: в ящике лежали рекламные проспекты. Они с Венсаном переглянулись. Потом оглядели деревянную лестницу, такую же шаткую и обветшалую, как и весь дом.
– Я очень удивлюсь, если тут обнаружится лифт, – заметил Эсперандье.
Ступеньки скрипели и стонали, а железные перила так шатались, что полицейские изо всех сил старались на них не опираться. Добравшись до последней площадки под самой крышей, Сервас осмотрел единственную дверь. Замок и засов. Ни глазка, ни звонка. Мартен приложил к двери ухо, услышал приглушенное бормотание телевизора и посмотрел на часы. Было десять сорок пять. Он постучал в дверь.
С той стороны раздались шаги. Звук телевизора еще приглушили, засов вытащили из паза, и дверь приоткрылась. На них смотрели два больших бегающих глаза.
– Да?
– Реми Мандель?
– Э…
– Можно войти? – спросил Сервас, приложив удостоверение к щели в двери.
Мандель, видимо, старался найти такой ответ, чтобы оставить полицейских на лестничной площадке, но не нашел и, нехотя подвинувшись, пропустил. Шагнув через порог, Сервас сразу же зажал нос: в ноздри ударил затхлый запах кошачьей мочи, плесени, едкого пота и еще с полдюжины запахов, опознать которые он не смог. Эта адская смесь мало чем отличалась от вони из помойного ведра, куда целую неделю кидали огрызки, очистки и счищали с тарелок остатки мяса и рыбы. На окнах висели зеленые гардины, в комнате царил зеленоватый полумрак и беспорядок. Фанат Эрика Ланга был ростом около двух метров, и Сервас поднял на дылду глаза.
– Вы догадываетесь, почему мы здесь?
Сгорбившись, Мандель отрицательно помотал головой. Он производил очень любопытное впечатление: напоминал ребенка, который слишком быстро вырос и слишком рано состарился. Как и на фото из Фейсбука, его пышная седая шевелюра над выпуклым высоким лбом походила на облако сладкой ваты. Молочно-белую кожу щек сплошь покрывала короткая и жесткая седая щетина, похожая на колючки или на воткнутые в пластилин зубочистки, а маленький рот алел, как спелая ягода.
– Такой фанат, как вы, я думаю, в курсе, что случилось с Эриком Лангом?
Мандель провел кончиком языка по растрескавшимся губам. Большие, глубоко посаженные глаза быстро забегали под коричневатыми веками, и он покачал головой. За все время он пока не произнес ни слова.
– Вы немой, господин Мандель?
Великан прокашлялся.
– М-м-м… Нет…
– Нет – это значит, вы не в курсе?
– М-м-м-м… да, я в курсе и… м-м-м… нет, я… я не немой.
Одну часть комнаты занимал футон[22], другую – маленькая кухонька. Под облупившимся наклонным потолком Сервас заметил пустые пивные бутылки, на кухонном столике громоздились стопки грязных тарелок. На полу внахлест лежали разномастные ковры, а на футоне бесформенной кучей валялась одежда вперемешку с иллюстрированными журналами. Похоже, ложась спать, Мандель даже не удосуживался разгрести постель от хлама, под которым она была погребена. Зеленоватый полумрак комнаты подрагивал вместе с тусклым светом телеэкрана. Шла лента новостей, и голоса журналистов сливались в какое-то инфразвуковое жужжание. Мартен вдруг почувствовал, как что-то потерлось о его ноги, и опустил глаза. Кот. Та самая страхолюдина, что они видели на фотографии в Фейсбуке. Его тигровая шкурка в рыжую, белую и черную полоску, была вся в проплешинах, как выношенный плюш, морда приплюснутая, как у боксера, один глаз закрылся, а другой был подернут полупрозрачной пленкой. Он терся о ноги и громко мурлыкал, точнее, тарахтел, как двухтактный двигатель, и Мартен вдруг подумал, что в кошачьем уродстве есть нечто неотразимо привлекательное.
Когда он поднял голову, его очень удивил взгляд Манделя.
– Но… м-м-м… откуда вы знаете, что я фанат Эрика Ланга?
Сервас пристально посмотрел на него.
– А что? Разве вы не его фанат?
– Да, но…
– Именно поэтому мы и здесь, Реми, – сказал он и увидел, как побледнел Мандель, и его глаза вдруг покрылись такой же прозрачной пленкой, что и кошачьи.
– Мартен, – сказал Венсан, который, пока они говорили, успел подойти к шкафу, встроенному в стенку между кухней и футоном, и открыть его.
– Не прикасайтесь! – крикнул Мандель.
– Успокойтесь, Реми, – отчеканил Сервас, разглядывая платье первопричастницы, приколотое кнопками к задней стенке шкафа над конструкцией, очень напоминавшей алтарь. Над низким книжным шкафом возвышались две больших свечи в подсвечниках и висели фотографии в рамках.
Он тоже подошел к шкафу-алтарю, Мандель не отставал от него ни на шаг. На фото они были сняты вместе с Лангом; оба пожимали друг другу руки на книжных салонах, на фестивалях, в книжных магазинах. Оба они за эти годы постарели, но, хотя писатель и был старше, создавалось впечатление, что его фанат старел гораздо быстрее. Между ними угадывалась некоторая фамильярность – та, что возникает, когда автор уже привык каждый год встречать своего самого преданного фаната и признателен ему за эту преданность. И Сервасу подумалось, что писатели со своими книгами входят в круг близких друзей каждого дома. Для некоторых читателей такой писатель невольно становится новым членом семьи, американским дядюшкой, давнишним другом, который, если карьера писателя длится многие десятилетия, прочно входит в их жизнь. К задней стенке шкафа, вместе с платьем, были приколоты кнопками пожелтевшие, все в трещинах, вырезки из газет. Одна из них особенно привлекла внимание Мартена, поскольку в то время он читал и перечитывал ее: «ДЕЛО ПЕРВОПРИЧАСТНИЦ: С ЭРИКА ЛАНГА СНЯТЫ ВСЕ ПОДОЗРЕНИЯ». Статья напечатана в 1993-м в «Ла депеш».
Сервас разглядывал белое платье. Сверху на гвозде висел деревянный крестик на кожаном шнурке. Интересно, давно ли в хибаре Манделя появился этот реликварий?
– Вы давно здесь живете?
Мандель бросил на него подозрительный взгляд.
– Совсем недавно. Здесь жили мои родители, потом мать после смерти отца, а теперь моя очередь…
– Судя по всему, вы последний из жильцов, кто остался в доме?
Фанат Ланга заморгал глазами.
– Владелец продал его инвесторам, которые два года назад хотели построить здесь отель класса люкс. Все жильцы получили уведомление о прекращении договора найма и уехали. Все, кроме меня. Я всегда здесь жил и всегда исправно платил за жилье, и мои родители тоже. Но дело передали в суд, и я получил распоряжение о выселении. Как только кончится зимняя передышка, они вышвырнут меня на улицу.
Эсперандье наклонился над книжным шкафом и принялся перебирать книги. Сервас заметил, что это очень нервирует Манделя. Глаза его быстро моргали и перебегали с Серваса на его заместителя.
– Вы давно его фанат?
– С первого романа…
– С «Первопричастницы»?
Мандель краем глаза наблюдал за Эсперандье.
– Нет, нет, этот третий. Первым был «Лошадь без головы», потом «Треугольник», и только затем «Первопричастница».
Эти книги вышли уже больше тридцати лет назад, а Мандель все еще говорил о них с таким волнением, словно они только что напечатаны.
– А сколько всего вышло романов?
– Двадцать семь под псевдонимом Эрик Ланг и четыре романа ужасов – под настоящим именем: Шандор Ланг.
– А какие ваши самые любимые? – спросил Сервас, почувствовав, что эта тема позволила Манделю немного расслабиться.
– Трудно сказать. Я их все люблю. Конечно же, «Первопричастница». Может быть, «Восковой траур» и «Черные кувшинки»…
Сервас уловил в поле зрения какое-то движение. Эсперандье выпрямился.
– Мартен, иди-ка взгляни.
Он подошел. Венсан держал в руках толстую картонную папку. Когда он открыл ее, Сервас наклонился пониже и вгляделся. В полумраке, да еще при его дальнозоркости, буквы расплывались. Он достал очки и прочел наверху первой страницы: «Глава 1». Под первой была объемистая пачка страниц. Они нашли рукопись Эрика Ланга.
Сидя перед экраном компьютера и просматривая страничку Реми Манделя в Фейсбуке, Самира Чэн теребила пирсинг на нижней губе. Она проверила все группы, к которым он принадлежал. По большей части это были открытые группы любителей детективов, исключение составляла только одна: любителей научной фантастики. Самира прошерстила их публикации, но не нашла там ничего интересного, потом активировала все уведомления, чтобы получить информацию о похожих группах, и под конец обнаружила единственную закрытую группу под названием «Сердце-разоблачитель».
Она кликнула на войти в группу, чтобы послать заявку администратору, но поскольку группа была закрытая, ей надо было подождать, пока они свяжутся с остальными ее членами. Ладно, можно пока пойти выпить кофе.
Вернувшись, Самира увидела, что ей пришло еще одно сообщение в Фейсбуке. Прежде чем открыть его, она задумчиво погоняла языком пирсинг вокруг нижней губы.
Дорогая Самира!
Мы счастливы принять тебя в наше сообщество членов группы «Сердце-обличитель». Здесь читают только триллеры, нуар и детективы. Если же ты предпочитаешь оптимистически-беспроблемную литературу или мягкое порно, тебе с нами не по дороге.
Однако членом группы «Сердце-обличитель» могут стать не все, кто пожелает. Мы принимаем только настоящих знатоков. Тебе придется доказать, что ты знаток. Ты готова?
Она глядела на экран, не веря своим глазам. Что это было? Лет с двенадцати Самира проглатывала около сорока детективов за год. Патер Браун – явная отсылка к романам Честертона. Она несколько секунд поразмыслила, а потом широко улыбнулась.