Сервас перебирал десятки конвертов с марками, и сердце у него забилось. Найдет ли он здесь письма, отправленные Амброй и Алисой? Эти пламенные послания двух девчонок, едва переступивших порог детства, но уже ставших безоговорочными фанатками Ланга? Ведь именно эти послания побудили того написать ошарашивающе интимные ответы, которые Сервас уже читал в далеком прошлом… Может быть, что-то пустило корни и теперь поможет посмотреть на их взаимоотношения в новом свете? Он вытащил коробку с надписью «1985» и открыл ее.
О господи, да она полна до краев, тут сотни писем… Мартен открыл первый конверт, вынул из него два листка и первым делом посмотрел на подпись.
Безоговорочно ваша, Клара (написано черным фломастером).
Следующий конверт:
С трепетом жду вашего следующего кусочка тьмы. Нолан (написано пером, синими чернилами, украшено рисунком).
Еще один:
Ваша преданная и бессонная фанатка, Лалли (написано зеленой шариковой ручкой).
Подбросьте нам сегодня свежей кровушки. Тристан (напечатано на машинке).
Я о вас думаю, я вами грежу, я вас пью, я вас пожираю. Ноэми (красная шариковая ручка, нисходящие прямые линии в буквах жесткие и агрессивные).
Кучка конвертов рядом с коробкой все росла, по мере того как Сервас доставал их один за другим.
«Сколько же таких читателей было у него в 1993-м? И сколько среди них было безоговорочных фанатов? А сколько чокнутых среди безоговорочных?»
Он не смог удержаться, чтобы не просмотреть еще несколько писем.
Дорогой Эрик (если позволите мне такую фамильярность), мы провели целый вечер в спорах о ваших книгах, пытаясь определить, какая же из них лучшая. Не скрою, баталия развернулась нешуточная, но когда все аргументы и ругательства были исчерпаны, первое место досталось, как того и следовало ожидать, «Первопричастнице»…
Еще одно:
Дорогой господин Ланг,
Ни одна книга до сих пор не производила на меня такого впечатления…
И еще одно:
Господин Ланг,
Ваши книги отвратительны, и сами вы отвратительны. Все в вас вызывает во мне протест, а от ваших книг меня воротит.
Я больше никогда не стану их читать.
Вдруг снаружи раздался крик. Сервас прислушался. Кто-то во второй раз его позвал. Крик шел со второго этажа. Он вышел в коридор и подошел к лестнице.
– Что случилось?
– Иди-ка посмотри! – крикнул Венсан.
Мартен поднялся по лестнице, стараясь не выказывать нетерпения. Может, там и нет ничего интересного. Так, ложная тревога… Но он хорошо знал своего заместителя, и если уж у того голос вдруг стал пронзительным, почти истеричным… Сервас уже слышал такие нотки в голосе Венсана в ходе других расследований и знал, что они означают…
Стараясь дышать спокойно, он поднялся на верхнюю ступеньку и огляделся.
– Я здесь! – крикнул Венсан.
Там спальня…
Сервас бросился к открытой двери, шагнул за порог и увидел Венсана, склонившегося над одним из ночных столиков. Ящик столика был открыт. Если память ему не изменяет, это столик Амалии Ланг. В ящике лежали дамские часы. Но его внимание сразу привлекло нечто другое.
Он сглотнул и медленно и глубоко втянул в себя воздух.
На кончике авторучки, которую Венсан держал горизонтально, висел деревянный крестик на шнурке…
Часть IIIЗадержанный
1. ВоскресеньеМашина
– Вы задержаны по подозрению в убийстве вашей жены, Амалии Ланг, произошедшем в прошлый вторник около трех часов ночи. Под стражей вы проведете двадцать четыре часа.
Сервас посмотрел на Ланга: тот сидел, не шевелясь. Было 12.30, 11 февраля.
– По истечении срока задержания прокурор Республики может принять решение продлить его еще на двадцать четыре часа. По истечении дополнительного срока, то есть сорока восьми часов задержания, вас либо доставят к магистрату, либо освободят. Вы имеете право предупредить кого-либо из близких о принятых к вам мерах. Вы имеете право на консультацию врача. Вы имеете право потребовать, чтобы на допросе в первый день или в любой момент вашего содержания под стражей присутствовал адвокат, которого вы назовете.
«Сейчас самый момент, – сказал он себе. – Попробуем».
– Настаиваете ли вы на присутствии адвоката, господин Ланг?
Писатель наконец посмотрел на него все с тем же отсутствующим видом и улыбнулся, отрицательно помотав головой.
– Ваше имя, фамилия, дата рождения, – продолжил Сервас.
– Это действительно необходимо?
– Такова процедура.
Ланг со вздохом подчинился.
– Вы имеете право сделать заявление, вы имеете право отвечать или не отвечать на поставленные вопросы, – продолжил Сервас. – Вам понятно?
– А если я захочу есть?
– Вам будет предоставлена горячая пища. Вы можете также попроситься в туалет.
– С ума сойти, как все переменилось, а? – неожиданно сказал Ланг, улыбаясь. – Я имею в виду, с девяносто третьего. И никаких оплеух? Никаких затрещин и зуботычин? Finito? Verboten?[33] Теперь все цивилизованно… А какими же средствами вы теперь выбиваете признания?
Сервас ничего не ответил. Рядом с ним сопела, ерзая на стуле, Самира. Не хватало еще, чтобы она проверила силу своих восьмисантиметровых каблуков на яйцах Ланга. Самира и Ковальский прекрасно поняли бы друг друга.
– Спустишься с ним вниз? – спросил Сервас, осознав, что произнес плеоназм[34].
Она кивнула, встала с места и сделала Лангу знак следовать за ней.
«Вниз» Самира повела Ланга по длинному полутемному коридору, куда, как клетки в зоомузее, выходили ярко освещенные застекленные камеры. Одни были обитаемы, другие – нет. Слева располагалось такое же застекленное помещение, где, как рыбы в аквариуме, сидели охранники в форме. Одна из рыб вышла из аквариума.
– Привет, – сказала Самира.
Она указала писателю на рамку безопасности неподалеку от будки, похожую на те, что стоят в аэропортах.
– Пройдите здесь, пожалуйста.
Как только Ланг прошел через рамку, охранница лет пятидесяти – приземистая, с обритым наголо черепом – быстро его обыскала. Он молча, спокойно подчинился. Охранница открыла какую-то дверь. За дверью оказалась комната со множеством шкафчиков, как в раздевалке, и большой деревянный стол, на котором лежала толстая регистрационная книга. Дневной свет проникал сюда сквозь единственную форточку. Самира осталась стоять у двери, а охранница перечислила Лангу те предметы, которые он должен здесь оставить: часы, ремень, браслеты, кольца и другие украшения, телефон, ключи, документы, бумажник с деньгами, удостоверение личности, ну и себя самого. Она громко называла каждый предмет и заносила его в реестр, потом сложила все в коробку и написала на кусочке бумаги: «Шандор Ланг, 13.04.1959». Коробку задвинула в шкафчик, заперла его, приклеила листок бумаги на дверцу и спросила:
– Куда его определить?
– В одиночную камеру.
Повернувшись к писателю, Самира объявила:
– Сейчас придут двое сотрудников, чтобы взять у вас отпечатки пальцев и биологический материал. А потом вас снова поднимут наверх. Постарайтесь отдохнуть, пока ожидаете… Я читала вашу «Первопричастницу», – прибавила она. – Очень хорошая книга.
Не говоря ни слова, Ланг посмотрел на нее. Лицо его осталось безучастным.
Сидя на бетонной скамейке, он прислушался. Все было спокойно. Гораздо спокойнее, чем в прошлый раз. Ну да, ведь сегодня воскресенье. Он ничего не забыл… Прошло двадцать пять лет, а все вдруг вспомнилось, как будто было вчера. Шум в камерах, жара, страх, ледяной пленкой липнущий к телу… И смутно нарастающее скрытое безумие, которое, как лава из-под земли, вдруг вырывается наружу короткими, но пугающими приступами… Кулаки Манжена… агрессия… И уверенность, что эта машина сломает кого угодно.
Он закрыл глаза, сел прямо, ровно поставил ноги и положил руки на колени. Сидя в такой позе, постарался ровно, без усилия дышать, мысленно прослеживая, как воздух входит внутрь. Вот расправились легкие, грудь приподнялась, а потом он так же легко и беспрепятственно выдохнул воздух.
То же самое он проделал, регулируя сердцебиение, прислушиваясь, как сердечный ритм меняется в зависимости от ритма дыхания. И одновременно растворялся в ощущениях, шедших извне, ловя малейшие сигналы: в соседней камере кто-то тихо похрапывает, в своей будке болтают охранники. Он отдался на волю своих мыслей и эмоций, про себя словно пометив каждую из них цветным стикером для заметок, а потом позволил им уплыть прочь и сосредоточился на настоящем моменте, на своих ощущениях, на ритмичном похрапывании соседа – в общем, вошел в состояние медитации при полном сознании.
В коридоре раздались шаги. Он был уверен, что пришли за ним. Шаги приблизились к двери и замедлились. Бинго. Он не ошибся: застекленную дверь с шумом отперли – все эти замки и щеколды устраивают адский тарарам – и провели его в другое помещение, тоже без окон. Наверное, все это было частью процедуры доведения задержанного до кондиции. Надо, чтобы он понял, что он – крыса, загнанная в лабиринт, из которого только два выхода: правильный ответ – свобода, неправильный – тюремная камера. Может, вызвать адвоката? Нет, не надо, он инстинктивно это чувствовал. С точки зрения техники ведения допроса он многим сыщикам мог бы дать фору. В конце концов, ему ведь сказали, что у него есть право вызвать адвоката в любой момент. Ладно, посмотрим… Только те, кто действительно виновен, требуют адвоката в первую же минуту, сказал себе он.
Его провели в комнату: справа маленькая застекленная кабинка, потом стол, на нем компьютер и какой-то громоздкий аппарат, похожий на дистрибутор электронных билетов или на стойку регистрации в аэропорту. Его посадили в кабинку. Сотрудник в синих латексных перчатках и в хирургической маске подошел к нему, велел отк