Но теперь у меня открылись глаза: он – это он, а я – это я, и он ничего не может мне дать. Я посвятил ему свою жизнь, а он? Что он дал мне взамен? Я перестал быть собой. Я стал атомом, частицей в толпе других, таких же, как я, в безликой и безымянной толпе фанатов… Ох, уж эти фанаты… Мне надо было раньше разглядеть истину: такие личности, как он, никогда никому не поклоняются. Они любят лишь самих себя, они слишком пронизаны собственной значимостью, слишком заняты собственной славой, собственной жизнью, чтобы интересоваться жизнями других людей. Такие, как он, принимают наше поклонение, нашу любовь как должное. А на наши маленькие жизни им плевать…
Любовь к нему ограничила, сузила мою личность… Восторженная любовь, растраченная впустую… а ведь я мог бы отдать ее другим людям: родителям, друзьям, женщине, детям… Я смотрю в небо, на миллионы звезд. Они там были задолго до моего появления на свет, они останутся там после моей смерти. И я понимаю, насколько все это абсурдно и ничтожно.
Настало время последнего ритуала поклонения, последней жертвы.
Я в последний раз сделаю что-то для тебя: я превращу тебя в легенду, которую никогда не забудут.
И когда станут вспоминать тебя, вспомнят и меня. Ты мне это задолжал…
11. ВоскресеньеАутодафе
Когда они выехали на поляну, бывшее зернохранилище было погружено в темноту, безжизненную и черную, как кусок угля. Вокруг не наблюдалось никаких признаков жизни, но машина Манделя – «Сеат Ибица» – с погашенными огнями стояла у входа.
Сервас сделал широкий разворот и встал рядом.
Фары, включенные на дальний свет, осветили каменный фасад полуразрушенной фермы, образующий букву L с деревянным зернохранилищем, почти таким же высоким и просторным, как и само здание. Стекол в окнах уже давно не было, как и ставней и дверей. Одни заржавелые каркасы сельскохозяйственных машин – колесной бороны да прицепа с высокими бортами – застыли во дворе, как уснувшие животные.
– Вот черт, – выдохнул Ланг, выпустив из легких весь воздух.
Ночью эти заброшенные, окруженные деревьями строения выглядели гораздо мрачнее и враждебнее, чем, наверное, выглядели днем. Высокое и массивное зернохранилище отбрасывало мрачную тень на утоптанную землю двора и на соседнее полуразрушенное здание.
Сервас заглушил мотор, вышел из машины и прислушался.
Ни звука, только шелестят на ветру деревья. Сыщик обошел автомобиль, открыл пассажирскую дверцу и, не говоря ни слова, вытащил писателя наружу.
– Не валяйте дурака, Сервас, – простонал тот, когда сыщик подтолкнул его к зернохранилищу, крепко держа за руку.
Между качающимися вершинами деревьев вспыхивали звезды. Нараставший в Ланге страх заставлял его все больше и больше замедлять шаг. Сервас на секунду выпустил его, достал пистолет, взвел курок и направил оружие на романиста, указав на широкий зияющий вход.
– Ну! Входите.
Ланг посмотрел на него. Луна освещала его испуганное лицо.
– Нет.
Ответ был решительный. Он наверняка был уверен, что сыщик не приведет свою угрозу в исполнение. Но тут без предупреждения, быстрым, как укус змеи, движением ему по губам прилетело рукояткой пистолета. Послышался хруст, и Ланг вскрикнул.
– Входи…
Писатель согнулся и сплюнул кровь на покрытую пылью землю. Осторожно потрогал разбитые зубы и испуганно взглянул на Серваса, который, между тем, направил прямо ему в лицо слепящий луч фонарика.
– ВХОДИ!
Скрепя сердце, Ланг повиновался. Мартен шел за ним. По согнутой спине писателя, по втянутой в плечи голове можно было догадаться, что тот покорился, но все еще не верит, и ему очень страшно. Вдруг Сервас на что-то наступил. Под правой ногой у него оказалось что-то плоское и мягкое. Он на секунду опустил луч фонарика на носы своих ботинок.
Он наступил на книгу…
На роман, надписанный Эриком Лангом.
Фонарик осветил вертикальные и горизонтальные балки и перекладины, составляющие высокий и сложный каркас здания, и большие брикеты сена, сложенные пирамидой внутри. Из-за пирамиды раздался голос:
– Закройте дверь!..
– Где мой сын? – крикнул Сервас.
– Закройте дверь!..
Писатель удивленно обернулся к Мартену, и луч фонарика выхватил расширенные от страха глаза. Сервас сделал ему знак закрыть створки двери.
– И не вздумай бежать, – прибавил он, когда Ланг шагнул к дверям.
Романист повиновался и закрыл скрипучие створки, открывавшиеся наружу, в ночную темень.
– А теперь идите сюда, – снова прозвучал голос.
В глубине помещения виднелась маленькая дверь, а за ней простиралась чернота ночи. Они шли именно в том направлении, и дважды под ногой Серваса оказывалась книга: роман Ланга… Что бы это могло значить?
Они миновали маленькую дверь и оказались на дощатом помосте, сколоченном из узких прогнивших плашек.
– Справа выключатель. Нажмите…
Сервас ощупью нашел выключатель, вспыхнул свет, и оказалось, что на потолке болтается на проводе всего одна голая лампочка. И тут все его существо охватили гнев, ярость, адреналин вспенил кровь: в желтом круге света он увидел Реми Манделя, крепко державшего перед собой Гюстава, а возле горла мальчика – острый нож.
– Мандель! – крикнул Мартен дрожащим от ярости и страха голосом. – Посмейте только…
– Он ничем не рискует, если будете делать, что вам сказано, – перебил его великий фанат. – И погасите наконец ваш фонарь, черт возьми! – прибавил он, моргая.
В этот момент Сервас встретился с ним взглядом и понял, что тот пойдет до конца. Потом глаза его скользнули вниз, на бледную мордашку сына, которая еле доставала высоченному Манделю до пупка, и сердце его разорвалось: в глазах его мальчика застыл ужас.
И только после он разглядел все остальное: вокруг Манделя и Гюстава на земле громоздились книги – десятки и десятки книг. Они были разбросаны как попало, составляя просторный круг около двух метров в диаметре. Вот и объяснение, почему они по дороге то и дело натыкались на книги… Сервас мгновенно проанализировал ситуацию, шаг за шагом. В воздухе стоял запах, который ясно указывал на план фаната. Он щипал ноздри.
Запах бензина…
Мартену захотелось прыгнуть вперед и наброситься на фаната, но он не шелохнулся: нож, приставленный к шее мальчика, чуть вдавился в кожу. Нож для разрезания бумаги, конечно, не такой острый, как обычный нож, но хорошего удара достаточно, чтобы проткнуть сонную артерию… К тому же другой рукой Мандель крепко прижимал малыша к себе.
– Чего вы хотите, Мандель? – тихо спросил Мартен.
Все это время Ланг стоял перед ним как вкопанный.
Мандель смотрел только на него, а не на сыщика, стоявшего позади.
– Добрый вечер, Эрик, – сказал он.
Ланг не ответил. Не пошевелился. Да и дышал ли он?
– Я рад вас видеть… – На лице фаната появилась едкая улыбка. – Думаю, вы рады гораздо меньше моего…
Писатель по-прежнему не реагировал.
– Вы пытались свалить на меня вину за ваши преступления, Эрик. На меня, на вашего самого преданного поклонника…
В голосе Манделя слышались упрек и гнев, и на этот раз Ланг отреагировал:
– Нет! Я знал, что вас признают невиновным еще на стадии предварительного заключения!
– И тем не менее вы отказались бежать, – продолжал великий фанат, не обращая на писателя никакого внимания, и голос его звучал спокойно и уверенно. – Вы испугались и предпочли спрятаться в тюрьме… Вы меня ужасно разочаровали.
– Послушайте…
– Я вас боготворил… Всю жизнь вы служили мне примером. Моделью. Я мечтал стать таким, как вы, мечтал стать вами. Понимаете, я любил вас, Эрик, я на все пошел бы ради вас. Понимаете ли вы, о какой любви я говорю? О преданности фаната… Да вы хоть знаете, что это такое?
Нет, по всей видимости, Ланг не знал.
– Я ждал выхода каждой новой книги, следил за всеми событиями вашей жизни; я стал специалистом по вашему творчеству, его знатоком, экспертом. Я коллекционировал статьи, автографы, фотографии… Вы были моим героем. По существу, я знал о вас все, Эрик. Я так долго следую за вами, наблюдаю вас, дожидаюсь и подстерегаю… так долго, что каждое утро сначала задаю себе вопрос: «А что там сегодня говорят об Эрике Ланге? Будет ли что-нибудь в газетах? По радио?» Завтракая, первым делом захожу на ваши странички в Фейсбуке, в Твиттере, в Инстаграме, чтобы узнать, есть ли что-нибудь новое. Если ничего нет, я оставляю комментарий, ставлю лайки на чужих отзывах или пишу свой. Господи, насколько же социальные сети изменили мою жизнь! Раньше приходилось довольствоваться только статьями в газетах, но они были такие скучные… Я посвятил вам свою жизнь, Эрик. Все так, все так и есть…
Мандель поднял голову и расхохотался, и его смех громко раскатился по всему помещению, отразившись от высоких потолочных балок. Потом снова перевел взгляд на писателя.
– ВЫ – ЖАЛКОЕ НИЧТОЖЕСТВО, ЛАНГ… Ума не приложу, как такое презренное существо, как вы, могло написать такие чудесные книги…
По лицу Манделя ручьем потекли слезы. Он весь дрожал. Сервас не сводил взгляда с его руки, в которой был зажат нож для разрезания бумаги, и опустил пониже ствол пистолета, чтобы случайно не попасть в Гюстава.
– НО Я СДЕЛАЮ ИЗ ВАС ЛЕГЕНДУ, ЭРИК…
Голос снова зазвучал громче:
– О ВАС БУДУТ ГОВОРИТЬ ЧЕРЕЗ СТО ЛЕТ…
Он все больше распалялся, глаза его были полны слез. С ужасом глядя на лезвие ножа возле горла Гюстава, Сервас сглотнул.
– Мандель… – попытался он привлечь внимание фаната.
Но тот его не слушал.
– ЛЕГЕНДУ, – повторил он, положив руку на белокурую головку Гюстава.
Мартен почувствовал, как внутри у него растекается страх.
– А вы знаете, за что Марк Дэвид Чепмен до такой степени обиделся на Джона Леннона, что убил его? Так вот, за то, что воображаемый Леннон попросил сотни миллионов своих поклонников представить себе мир без собственности… А сам щеголял своими миллионами, роскошными яхтами, инвестициями в недвижимость и шикарными апартаментами в «Дакота билдинг». Чепмен посчитал Леннона лицемером и предателем. А в Нагорной проповеди лицемерие объявлено худшим из грехов…