Сервас вздрогнул, услышав голос Ланга:
– Ерунда… Чепмен просто хотел прославиться и, в случае неудачи с Ленноном, убил бы Джонни Карсона или Элизабет Тейлор. Вы хотите прославиться, Мандель? Все дело в этом?
«Заткнись, – думал Сервас, стоя позади него. – Ну, хоть раз в жизни закрой свой гребаный рот, писатель…»
– ВЫ НИЧЕГО НЕ ПОНЯЛИ. ВЫ ИДИОТ.
– Ну, так объясните мне, – сказал Ланг.
Теперь Мандель говорил о писателе без малейшей симпатии в голосе.
– Вы принадлежите к миру, где убийство – только идея, Ланг. Фантазм… Для вас весь мир – царство слов, а не реальность. И все преступления, все кошмарные смерти, что вы описываете, – всего лишь образы в вашей голове. И слова на бумаге. С действительностью они не имеют ничего общего. Разве что… Вы ведь убили свою жену, Эрик? И проявили при этом немалое мужество? Или за вас это сделал кто-то другой? А вы-то сами, вы ведь всегда сможете сделать из всего этого отличную историю на бумаге…
– Вы сумасшедший, Мандель.
«Замолчи, – мысленно умолял Сервас. – Заткнись…»
– СЛИШКОМ МНОГО СЛОВ, ЛАНГ. ИДИТЕ СЮДА: В КРУГ.
– Нет!
– ВОЙДИТЕ В КРУГ, ИЛИ Я УБЬЮ МАЛЬЧИШКУ…
В спокойном голосе Манделя было что-то такое, отчего по венам Серваса разлился холод. Он сжал в руке свой «ЗИГ-Зауэр», но руки были мокрые и скользкие, лицо горело, и пот заливал глаза.
– Вы псих, Мандель! – повторил Ланг.
– КАПИТАН, – угрожающе бросил фанат.
Гюстав заплакал, все его тельце содрогалось от рыданий. Тогда Сервас шагнул вперед и приставил дуло пистолета к затылку Ланга.
– Ну же, войдите в круг, – сказал он, стараясь сохранить в голосе спокойствие и решимость. – Делайте, что вам говорят… Иначе, клянусь перед богом, я вышибу вам мозги…
Шаг.
Два…
Три…
Ланг перешагнул маленький бортик из книг в несколько сантиметров высотой.
– Еще шаг, – приказал Мандель.
Теперь Сервас разглядел размякшие книги с мокрыми обложками, которые поблескивали под ногами у писателя, у него и… у Гюстава. Запах бензина здесь был гораздо сильнее, чем в зернохранилище. Мандель шагнул в сторону, прикрываясь Гюставом, как щитом, и сыщик увидел, что за ним стоит открытая канистра с бензином.
– Повернитесь! – скомандовал он Лангу.
– Нет!
– Делайте, что вам говорят! – крикнул Сервас в спину писателю, не спуская его с прицела.
Секунду Ланг колебался, потом слегка повернул голову, оказавшись в профиль к сыщику, а к Манделю по-прежнему лицом.
– Вы не выстрелите! Вы слишком боитесь попасть в вашего…
Однако великий фанат воспользовался тем, что Ланг отвлекся, набросился на него, развернул лицом к Сервасу и быстрым и точным движением приставил нож для разрезания бумаги ему к горлу, как раз под подбородком.
– Я его специально наточил для такого случая, – шепнул он на ухо Лангу.
Он выпустил Гюстава. Тот быстрым рывком подбежал к барьеру из книг, перепрыгнул его и бросился к отцу. Сервас обнял мальчика и прижал его к себе. Мандель даже не пытался его удержать.
– О господи, Мандель, что вы делаете? – тяжело дыша, крикнул Ланг.
Он максимально задрал подбородок, чтобы уйти от острия ножа, и теперь его неестественно закинутая голова оказалась на плече великого фаната.
– Я сделаю из вас знаменитость, – тоном соблазнителя заявил фанат. – Я вставлю вас в свой следующий роман! И расскажу обо всем, что вы для меня сделали!
В руке у него появилась зажигалка. «Зиппо». Провернулось колесико, и вспыхнуло пламя.
– Вы сумасшедший, Мандель! – завопил Ланг, услышав характерное щелканье зажигалки. – Вы собираетесь нас сжечь!
Сервас увидел, как по лицу Ланга покатились крупные капли пота, а глаза вылезли из орбит. Он и сам был не способен пошевелиться, только крепче прижал к себе голову сына, чтобы Гюстав не смотрел на все это – но сыну и без того не хотелось.
– Мандель, не делайте этого! – вскрикнул он.
– Легенду, – тихо прошептал фанат на ухо Лангу, и в голосе его было не меньше яда, чем у змей.
Слабый огонек зажигалки качался, дрожал, клонился к земле и выпрямлялся под струей воздуха – неустойчивый, угрожающий, опасный. Пот ручьями струился по лицу писателя.
– Я вас умоляю! – завывал Ланг. – Нет! Нет!
И только теперь Сервас заметил, что одежда на Манделе заколыхалась, и он увидел, как фанат легонько толкнул ногой канистру с бензином. Она перевернулась, и бензин стал вытекать. Дальнейшее было похоже на сон: время словно растянулось, исказилось, и секунды отделились друг от друга… И в этом растянутом, искаженном времени Сервас увидел, как Реми Мандель поджег свою одежду, отбросил на землю горящую зажигалку и, отведя нож от горла Ланга, крепко прижал писателя к себе. Тот извивался, брыкался, кричал, но руки фаната держали его железной хваткой.
Мартен повернул Гюстава лицом к себе, а блестящие желтые языки пламени росли; они охватили круг из книжек и пустились в пляс адским хороводом вокруг романиста и его фаната, которые теперь превратились в одно целое. Мартен зажал ладонями уши мальчика, когда оба живых факела кричали во всю глотку, пока огонь пожирал их, и лопались их тела, и кровь вытекала из них.
А вокруг них летали горящие страницы книг, поднятые жарким ветром. Они взлетали одна за другой, как птицы с огненными крыльями, под самый потолок, а потом быстро скукоживались и падали, словно хлопья снега на солнце, перед тем как растаять – тысячи слов, улетевших вместе с дымом…
Лицо Серваса горело, легкие наполнялись дымом, в ушах звучали вопли и завывания.
Беги! Беги! Выноси отсюда Гюстава!
Мартен едва дышал, глотка его наполнилась дымом. Икая и кашляя, он наклонил голову сына к земле, придерживая за затылок, и быстро подтолкнул его к выходу. Здание уже трещало со всех сторон. Сервас и сам согнулся в три погибели и побежал к выходу. Слезы застилали глаза.
Нагнись! Еще ниже! Потеряешь сознание – и твой сын умрет!
Позади послышался оглушительный треск, и стены и перекрытия, охваченные огнем, рухнули. В воздух снова взметнулись крики. У Мартена сильно закружилась голова, в глазах потемнело.
– Нагнись! Не дыши! Вперед!
Полуобморочное головокружение замедляло все его движения. Он толкал сына к выходу, заставив его бегом обогнуть брикеты с сеном, подхватил его, когда тот споткнулся, и стремительно, как бык, наклонив голову, помчался к выходу.
Беги! Осталось всего несколько метров!
Выскочили!
Мартен бежал рядом с сыном в ночи прочь от горящего здания и остановился наконец, когда огонь уже не мог их достать. Тогда они упали рядом на колени, чтобы откашляться и отдышаться, вдохнув полные легкие ночного воздуха… Отец и сын стояли в ночи рядышком, на коленях, кашляя и отплевываясь, – но живые и невредимые.
ЭпилогОтцы
Перед ними простиралось огромное, необъятное небо.
Постепенно, по мере того как становилось светлее, он стал различать окраску тех цветов, что были символом соседнего города. Ветер чуть усилился, и дымы и дымки пожарища немного улеглись, а деревья стали отряхиваться, разбуженные ясным утром.
Сервас вдыхал нежный аромат горячего кофе, налитого в стаканчик из термоса.
Не только потому, что он любил этот запах, но еще и потому, что пытался побороть ту вонь, что скопилась у него в ноздрях: вонь от догоравшего дерева, от рассыпанного повсюду мокрого пепла, от бензина и горелого мяса. Мартен где-то читал, что запах образуется от встречи молекул, выходящих из предмета, с миллионами клеток-рецепторов, которые поджидают их в наших носовых ходах. Наверное, из-за этого запах так долго держится в носу.
На поляне стояла пожарная машина, а вместе с ней – автомобили научного отдела полиции и «Скорая помощь», тревожа своими крутящимися фонарями нарождающийся день. Надо было ждать, когда локализуют пожар и обезопасят то, что осталось от зернохранилища, перед тем как начать работать на месте преступления. На это ушла почти вся ночь.
В ту же ночь, гораздо раньше, другая «Скорая» увезла Гюстава, чтобы как следует осмотреть его, и Мартен сопровождал сына. Он не вернулся сюда, пока мальчик не уснул в больнице – ему дали легкое успокоительное. На месте капитан обнаружил Эсперандье, Самиру и остальных членов своей команды, прокурора Тулузы Кати д’Юмьер и доктора Фатию Джеллали. А также Стелена, начальника Региональной службы судебной полиции. Тот объявил ему, что его в тот же день вызывают на ковер в полицию полиций, а также временно отстраняют от должности. Слушая его, Сервас не ощутил ничего, что должен был бы ощутить: ни страха, ни угрызений совести. Ничего, кроме бешенства и печали. От этой ночи у него осталось лишь одно ощущение: он спас своего сына. Конечно, в известной степени он потерпел поражение, поскольку погибли два человека.
– Мартен, на этот раз я ничего не могу для тебя сделать, – тихо сказал Стелен. – Ты перешел все границы.
Тон был сдержанный, почти дружеский. По всей вероятности, Стелен его щадил. Может, потому, что у него самого был сын чуть постарше Гюстава. Прислонившись к одному из фургонов, очень бледный в утреннем свете, Сервас отхлебнул еще глоточек горячего кофе, прежде чем ответить:
– А что вы сделали бы на моем месте?
Этот вопрос, похоже, поверг начальника в глубины задумчивости.
Он провел восемь часов в ожидании представителей ГИНП, Генеральной инспекции национальной полиции, срочным порядком выехавших из Бордо. Они сразу же приступили к главному: «Почему вы не сообщили вашему начальству?» «Почему вы заставили Эрика Ланга войти в зернохранилище?» «Вы действительно сомневались в том, на что способен Реми Мандель?» Потом, по мере того как шли часы, они перешли на «ты»: «Они хотят поджарить тебе задницу, Сервас, плохо тебе придется». Но все это говорилось без злобы. Несомненно, все, кто сидел перед ним сейчас, тоже были отцами семейств. Как им объяснить, что считает, что действовал верно, что на каждый выбор у него было не более четверти секунды, что он и сам не знал, правильный ли выбор сделал. Как заставить их понять, что вся его жизнь сводилась к этому: ему приходилось делать выбор, принимать решения и в конечном счете не иметь ни малейшей уверенности во всем этом… Конечно, он совершил значительные подвиги, не раз рисковал жизнью ради семьи, ради работы, ради себя, но у него создалось впечатление, что все было зря: он только способствовал ежедневному нарастанию хаоса. Он потерпел поражение, они все потерпели поражение. И все вместе, и каждый по отдельности. Конечно, им Сервас этого не сказал; им он сказал то, что они хотели услышать. Тем не менее он не строил себе никаких иллюзий: этой безумной ночью, которую он никогда не забудет, он выпустил на свободу человека, подозреваемого в убийстве. Он наврал коллегам и в какой-то мере похитил обвиняемого (он воздержался от уточнения, что угрожал ему оружием и даже ударил; к чему говорить, если заинтересованного уже нет на свете). Он действовал с нарушением всех предписаний и рамок закона… По всей вероятности, санкцией будет отстранение от работы. Интересно, с правом или без права восстановления?