– Тяте бы не понравилось.
– Ой, да брось! Господин Глазер нередко наливает мне глоточек, когда никто не видит. Мы с тобой, считай, уже взрослые. Если бы ты или я, как Сара-Бейла, вышли замуж в пятнадцать, никто бы и слова не сказал.
– А ты у нас что, замуж собралась? Что ж, в добрый путь. И за кого?
– Я просто так рассуждаю.
– В любом случае это не повод идти к Глазерам.
– Ну, раз они сами к нам не идут…
– Лайя! Мы одни второй день.
– Тогда, может, завтра, а? Вдруг Довида встретим? – Она подмигивает. – А вино – это так, просто приятное дополнение.
В общем-то, Лайя права. Чем плохо сходить в город? Весна ещё не скоро, виноградник Зуши уже давно не ломится от налитых соком гроздей, однако какие-никакие фрукты у них в подполе наверняка хранятся. И с ласковой, рассудительной Хиндой я поговорить не прочь.
Как они горевали, когда их Исаака забрили в солдаты! Сколько ему ещё служить? Наверное, много. Ёжусь и мысленно молюсь, чтобы нашего тятю не постигла такая же доля.
– Либа, ты чего? – Лайя гладит меня по щеке.
– Ничего! – отталкиваю её руку.
– Навестим Глазеров, а потом сходим на базар и продадим мёд.
– Можно, пожалуй.
Наверное, и правда полезно сходить развеяться. А то сижу тут сиднем, как древняя бабка, всё прислушиваюсь к лесным шорохам, шуму крыльев… Что толку гадать о странном венке и таинственных людях, бродящих по лесу?
– А ещё можно продать творог и твой леках! И как это мы сразу не сообразили? – Лайя радостно хлопает в ладоши.
– Вряд ли родители хотели, чтобы мы бродили по базару. Не забыла историю о гомельской торговке?
– Так родители уехали! Надо же нам на что-то жить?
– Тоже верно.
– Либа!
– Что? – Я принимаюсь замешивать тесто для другой медовой коврижки.
– А мама… она говорила тебе что-нибудь перед тем, как уехать?
Поднимаю голову. Мои карие глаза встречаются с её голубыми. Вот оно! Сама же хотела с ней побеседовать начистоту. Но что, если Лайя посчитает меня теперь зверем, чудовищем? Готова я поделиться с сестрой или не готова? Сама не пойму.
– Когда приходил Янкель, я не спала и всё слышала. И матушка потом кое-что объяснила. Совсем немножко. Зачем тятя должен уехать, и почему мы никогда не навещаем его родичей…
– И ты мне ни словечка не сказала? – сердится Лайя.
– Времени не было, – пожимаю плечами я, усердно мешая в миске тесто.
В голове проносится вихрь мыслей. «Я боюсь, Лайя, – хочется сказать сестре. – Боюсь того, что происходит с моим телом. Никто ничегошеньки не объясняет, а ведь я превращаюсь в медведицу, в страшного зверя, вовсе не в прекрасного лебедя, как ты. Боюсь, дикий зверь возьмёт верх над человеком и я стану опасной…» Очень хочется поделиться с Лайей своими страхами, однако слова застревают в глотке. Между нами повисает тяжёлая тишина.
– Думаю, прогулка не повредит нам обеим, – произносит сестра, нарушая молчание, и в её глазах мелькает озорная искорка. – Впрочем, если ты боишься…
– И ничего подобного! Я вполне могу за себя постоять!
– Думаешь, я не могу? – вопит Лайя.
Бросаю на неё скептический взгляд.
– Ну да, конечно, – тянет сестра. – Наша умница-разумница Либа. Она не танцует с парнями на свадьбах, не разговаривает с чужаками…
– Цыть! Нет, погоди-ка. С какими это чужаками ты разговаривала?
– Не валяй дурака, Либа, – Лайя качает головой.
– Ладно, не буду, – вздыхаю. – Посмотрим, сколько коврижек у меня получится.
На следующее утро мы, подхватив корзинки, отправляемся в город.
– Либа, тебе никогда не хотелось узнать, как живут люди в других местах? – спрашивает Лайя.
– Конечно, хотелось. Всем хочется.
– А тебе хотелось бы пожить где-нибудь ещё?
– Ты о Купели? – уточняю я после некоторого молчания.
– Нет. Где-нибудь далеко-далеко отсюда.
– Например, в Эрец-Исраэли?
– Не знаю. Там или в какой-то другой стране.
– Вот, скажем, семья Довида отправила его старшего брата Аврома в Америку.
– Правда?
– Он там осмотрится, и если дела пойдут, они все переедут к нему.
– А ты, Либа, хотела бы в Америку?
– Сама не знаю. Мне нравится читать о далёких странах, но жить на чужбине?.. Пожалуй, нет. Если хорошенько подумать, я предпочту остаться здесь. Даже в Купель, наверное, не хочу.
– Не хочешь? А замужество? Ты же давно говорила, что ждёшь, когда тато подыщет тебе хорошего мужа среди тамошних хасидов. Такого же учёного, как ты.
– Не уверена, что всё ещё этого хочу. В смысле – выходить замуж за человека, которого ни разу не видела. Чем плоха здешняя жизнь? Евреи и гои живут дружно: выращивают и сушат фрукты, бок о бок работают на табачной мануфактуре. У нас есть всё, что нужно.
– Ага, кроме подходящих женихов, – фыркает Лайя. – И евреев, которые не плюются при виде нас из-за того, что мы – не такие, как они.
– Ты преувеличиваешь. Глазеры не плюются. Да и люди из тятиного штетла тоже. Они нас просто не понимают. Такова уж людская натура: отвергать всё непривычное.
– Я в это не верю. Мне кажется, что все люди одинаковы. Еврей, нееврей, какая разница? Все мы люди, всех нас создал Бог.
– Да, но мы – народ Израиля, Ам Исраэль. Мы – избранные.
– И ты в это веришь? Если мы такие особенные, такие избранные, почему на нас валится столько бед?
– Потому, что Бог испытывает тех, кого любит.
Произношу привычные слова, но сейчас они звучат не столь убедительно. Бог меня испытывает? Ну почему, почему я вдруг начала ставить под сомнение всю свою веру? Почему я не такая, как прочие девушки нашего городка?
– По-моему, Либа, это нелепо. Разве Бог не должен защищать и беречь тех, кого любит?
– Повторяю, мы – ам сегула, избранные. Так тятя говорит. Какой другой народ смог бы прожить столько веков в разных странах, не утратив силу духа и оставшись единым?
– Народ, который нас осуждает и перешёптывается за нашими спинами.
– Неправда, Лайя. Далеко не все они – балаболки-йентас. Как бы там ни было, все встали бы на нашу защиту даже ценой своей жизни, и тебе это прекрасно известно.
– Ну, не знаю, – сестра упрямо дёргает плечиком.
– Может быть, в другой еврейской общине у тебя будет всё иначе, – предполагаю я.
– А у тебя?
– Мне и здесь хорошо.
– Может быть, всё будет иначе в нееврейской общине… – медленно произносит Лайя.
– Хас ве-шалом, Лайя, не приведи Господь!
– Ой, прекрати! Неужто веришь, что Он сейчас нас слышит?
– Конечно, слышит. Хашем – вездесущ.
– Очень сомневаюсь. Иногда мне кажется, что его вообще не существует.
– Лайюшка, знаю, тебе нелегко, но мы всё преодолеем, вот увидишь. Тятя и матушка скоро вернутся. Давай лучше подумаем, где будем справлять шаббес, у Глазеров или ещё где. Надо посоветоваться с соседями. Думаю, всё, что тебе нужно, это вкусно поесть и послушать субботние змирос. Гимны обязательно поднимут тебе настроение.
Лайя качает головой, точно говорит: и вовсе не этого мне нужно.
20Лайя
От корзин уже ноют руки,
зато в животах у нас пусто.
Серебрятся инеем ветки
в лучах морозного утра.
Вот и Глазеров дом добротный,
но никто нам не отвечает.
«Возможно, они на базаре», —
предполагает Либа.
Что поделать? Идём на площадь,
мимо замерзшей колонки,
в надежде их где-нибудь встретить.
Обходим площадь по кругу,
узнаём о Хинде и Зуши:
у мясника Майзельса,
у людей рядом с кузней Мотке,
в бакалейной Нисселя,
даже в аптеке Краковера.
Нигде никто их не видел.
Элька Зельфер сказала:
вчера в город пришёл коробейник.
Болтал, в последнее время
без следа пропадают люди,
и в окрестностях неспокойно.
«Вот и родители ваши
тоже куда-то делись.
А ещё, по словам того парня,
в лесу объявились медведи».
Либа дрожит, бледнеет.
Увожу её от греха я.
Мне самой-то не по себе.
Ривка долдонит всё то же,
а Юдель говорит, что Зуши
утром не было в синагоге.
Должен был он забрать у Хешке
свой заказ – дубовые бочки.
И все хором – про человека,
вчера пришедшего в город
с чёрной вестью – в лесу неспокойно!
Хорошо бы спросить у Пинхаса,
что кахал обо всём этом думает.
Но как к нему я подамся,
на кого оставлю сестрицу?
Сама не своя она нынче,
чем-то ужасно подавлена,
взглянешь – и плакать хочется.
Господи, как же мне быть-то?
Что, если злые медведи
и правда уже где-то рядом?
Предлагаю Либе: «Давай-ка
продадим пока, что хотели,
а там посмотрим, как дальше».
И вновь обходим мы площадь,
во всё горло крича: «Мёд! Творог!
Налетай, хватай, покупай
сладкий леках да с пылу с жару!»
Всё напрасно, никто не подходит,
никому не нужен наш леках.
Вместо этого взгляды косые
и вопросы со всех сторон.
Тут как тут Блюма Кинер кружит:
«Где ваш тятя? И почему он
не является на работу?
Что, опять по чащобам бродит
и бубнит день-деньской молитвы?»
Молча я головой качаю.
«Где ж тогда он? Впрочем, неважно.
Неохота ему, тем лучше —
нам достанется больше заказов».
Так и зыркает в наши корзины.
Тащу Либу я прочь от свары.
На лоток вдруг натыкаюсь.
Боже мой, какие фрукты!
«Выбирайте, люди добры!» —