зелень с золотом в глазах.
«Это кто у нас такой?
Перевёртыш из леска?
Нимфа-лебедь, так сказать?»
Первый брат плечами жмёт:
«Нету денег у неё».
«Денег нет? – хохочет тот. —
Не еврейка, знать, она.
У евреев завсегда
серебро в мошне бренчит».
Покраснела от стыда.
Прочь! Куда глаза глядят!
Слёзы жгут, что ж делать мне?
Я ответов не нашла.
«Ты куда? Не убегай, —
рыжий встал передо мной.
– Испугалась нас? Не плачь». —
«У меня есть мёд, творог
и леках, что испекла
утром нынешним сестра.
Может, купите?» — его
робко спрашиваю я.
«Где теперь твоя сестра?» —
«Тут она была сейчас,
на минутку отошла», —
притворяюсь, что ищу.
«И красавица, как ты?»
Он решил, что гойка я.
Почему-то стало мне
с ним легко и хорошо.
Почему бы хоть часок
жизнью не пожить иной?
Длинные пальцы парня
сжимают моё запястье.
Мне нравится цвет его кожи,
так не схожий с моим.
«Вижу, ты – вольная птица,
прямо как мы, – говорит он. —
Тебя не удержишь в клетке.
Откуда взялась ты?» – «Из лесу.
Сами сейчас сказали». —
«Меня зовут Фёдор Ховлин». —
«А я – Лайя Лейб как будто».
Он подносит к губам мою руку.
Целует. Озноб по коже.
Вот-вот выпрыгнет сердце.
«Счастлив был познакомиться».
Губы лизнув пересохшие, робко
спрашиваю: «Не хотите ль
мёду немного купить?»
Подмигивает, усмехаясь.
«Нет, другой мне мёд по душе.
Будет у нас нынче ночью
в лесу под дубом пирушка.
Прилетай и ты к нам, пичуга,
прилетай, – он молитвенно просит. —
То-то повеселимся,
будет вволю вина и мёда,
фрукты сахарные, как ты».
Мои глаза загораются,
и в глубине его глаз
я вижу отблеск огня.
Неужели пришло то самое,
о чём давно я мечтала?
Дивный мир за околицей штетла,
люди, которых я прежде
не видела,
свет и свобода?
Фёдор тянется, чтобы погладить
мои волосы. Я отстраняюсь,
но прядкой палец обвить
он успевает всё же.
«На еврейку ты не похожа», —
шепчет он, на мой локон глядя.
«Мне надо идти», – отвечаю.
«Какие фрукты ты любишь
больше всего на свете?» —
говорит он мне вслед негромко.
«Абрикосы», – помимо воли
вырывается у меня.
«Так, значит, едва луна
взойдёт, прилетай к нам, птичка,
в чащу леса на огонёк».
Бегу со всех ног. Нескоро
останавливаюсь и замечаю
золотой абрикос в ладони,
истекающий соком.
23Либа
Довид, поддерживая меня под локоть, помогает сесть на стул.
– Рибоно Шел Олам![21] Что с ней?
– Да вот, встретил около нашей лавки.
Где я? Неужели упала в обморок? Я никогда ещё не падала в обморок.
– Мне уже лучше, – шепчу.
– Наришкейт! Вздор, вздор, сиди спокойно, я сейчас принесу тебе водички.
«Какой ещё водички?» – недовольно отзывается мой живот. Качаю головой. Рот открывать боязно, вдруг стошнит?
– Может, она голодная? – говорит Довид.
«Да! Да! – откликается живот. – Подайте мне во-он ту голяшку, что висит на крюке, сырую, вкусную-превкусную…» Внутренне содрогаюсь. Что со мной?
– Похоже на то. Сейчас, сейчас, – бормочёт под нос госпожа Майзельс. – А рих ин коп[22], о чём только думали их родители? Всё один к одному! Сначала Женя Беленко, потом Глазеры…
– Мама, она сказала, что заболел ребе, отец её отца. Потому они и уехали, – поясняет Довид.
– Вон оно что! Ну, ништ гедейгет, ничего не попишешь. Я принесу перловую похлёбку.
«Что с Женькой?» – успеваю подумать я прежде, чем вновь сгибаюсь пополам от боли в животе. У меня вырывается стон.
– Потерпи, Либа. Мама сейчас тебя покормит.
Открываю было рот, чтобы сказать Довиду, как прекрасны его порозовевшие щёки. До того прекрасны, что хочется их лизнуть… Потом соображаю, что я едва не ляпнула. Захлопываю рот и зажмуриваюсь, лишь бы не смотреть на Довида. Меня что, к нему влечёт? Или я хочу его сожрать? По лицу текут слёзы. Зачем меня вообще сюда понесло? И Лайю нельзя было оставлять одну.
Появляется госпожа Майзельс с миской похлёбки.
– Подержи-ка, Довид. А ты, Либушка, постарайся сесть прямо. – Её заботливые руки ложатся на мои плечи.
Кое-как выпрямляюсь и открываю глаза.
– Мне уже лучше, спасибо, – говорю я, а рот наполняется слюной.
– Да нет, мейделе, что-то по тебе этого не видно.
Довид протягивает миску. Наши глаза на миг встречаются, и я заставляю себя перевести взгляд на похлёбку. «Вот это – еда, уразумел? – говорю я своему желудку. – А Довид – не еда».
– Ешь, Либа, ешь! – торопит госпожа Майзельс. – Эс гезунт![23]
Трясущейся рукой беру ложку, зачёрпываю густую похлёбку, пережёвываю кусочки мяса. От его вкуса хочется зарычать. Принимаюсь быстро, с жадностью есть. Мне кажется, я тонула, а в миске – спасение: свежий воздух, жизнь, еда, настоящая еда. Тщательно подобрав все остатки, поднимаю голову. Майзельсы смотрят на меня, открыв рты. Довид смущённо улыбается.
О Господи, что я ещё натворила?
– Ну, проголодалась, эка невидаль, нечему тут смущаться, – госпожа Майзельс похлопывает меня по спине, уносит миску и возвращается с тряпкой. – Вытри рот, деточка, – шепчет она мне на ухо.
Наши с Довидом взгляды опять скрещиваются. Он продолжает улыбаться.
До меня доходит, почему он так таращится, и моё лицо вспыхивает. Вытираю тряпкой губы. «Молодчина, Либа. Села в лужу перед первым же парнем, который обратил на тебя внимание. Хотя не обольщайся, он просто разглядывает твою замурзанную физиономию».
– Спасибо, – возвращаю испачканную тряпку госпоже Майзельс. – Извините.
– Штус[24], Либа, пустое. – В её глазах жалость. – Почему родители вас с собой не взяли, мейделе?
Сглатываю, всё ещё ощущая вкус мяса на языке. Что же ей ответить? Решаю сказать правду.
– Приходил мой дядя и сообщил, что ребе Беррер, отец моего отца, лежит на смертном одре. Тятя не захотел ехать туда без мамы. Только у них не было разрешения покидать штетл. Они договорились с Глазерами, что те за нами присмотрят. Сегодня мы с сестрой пришли на базар и услышали, что Глазеры… пропали.
– Не было разрешений, говоришь? Тогда твой отец поступил мудро, не взяв вас с собой, – госпожа Майзельс качает головой. – Такие уж времена настали, все цурис[25] на наши головы. Да-а, сейчас на дорогах небезопасно. Слыхала, что случилось в Гомеле? Ну, бе-эзрат Ашем, Дубоссары – не Гомель, тьфу-тьфу-тьфу. Никто не знает, куда подевались Глазеры, но слухам я не верю. Наверное, уехали по делам. – Она задумывается. – Хотя странно, конечно, что вас они не предупредили. Да и твоему отцу следовало бы сказать общине, что уезжает. Помогли бы всем миром.
– Тятя доверяет только своей кехилле, хасидам. И почему – не сказал? Сказал. Тем же Глазерам. – Я хмурюсь. – А что случилось с Женей?
– Неизвестно. Пропала. Её мать с ума сходит от беспокойства. Если вы меня спросите, девчонку сманили торговцы фруктами. Слишком уж смазливы эти парни, что-то здесь нечисто. Но кто знает, может, просто загуляла девка?..
– Мне кажется, Глазеры не могли далеко уехать. Ведь они обещали тяте о нас позаботиться.
Госпожа Майзельс снова качает головой.
– Да вы не волнуйтесь, мне уже почти восемнадцать, справлюсь. Мы же вдвоём с сестрой, было бы о чём говорить.
– Восемнадцать – это маловато, – цокает она языком. – А живёте вы, почитай, в лесу. Что угодно может случиться, никто и не узнает. Приходите к нам на шаббес с сестрой, мейделе. Придёте?
Сама не замечаю, как усердно киваю головой. Довид смеётся, а я вновь краснею. Наверняка он смеётся надо мной. Не знаю, стоит ли мне сюда возвращаться?
– То есть… сначала я должна посоветоваться с Лайей. Мы вам точно не помешаем? Тогда… тогда я испеку бабку.
– Помешаете? Ни в коем случае! Правда, Довид? А бабка твоей матушки – лучшая в городе, пусть и…
– Мама! – предостерегающе повышает голос Довид.
Они как-то многозначительно переглядываются.
– Госпожа Майзельс, мне пора.
Не слишком-то хочется знать, что они будут говорить о нас с мамой, когда за мной закроется дверь. Вот почему моя матушка здесь и не прижилась: ей просто не дали возможности. Не следует обходиться с новообращёнными, будто они – чужие; нельзя ставить прошлое им в укор. Так учит тятя. Однако складывается впечатление, что, кроме него, никто подобных правил не придерживается.
В то же время какой-то части меня до всего этого нет дела. Я хочу провести свою первую субботу без родителей в кругу большой семьи с сестрой. Сесть за накрытый стол, зажечь свечи, а не куковать с Лайей в пустой хате. При мысли о еде, особенно – о мясе, рот вновь наполняется слюной.
«Уходи-ка, Либа, подобру-поздорову, пока опять не выставила себя на посмешище».