– Либа!
– Что?
– Ты меня слушаешь?
– Разумеется.
– А почему тогда не ругаешься?
– Потому что ты сама всё понимаешь. Тебе не нужна сестра, которая объяснит, что от чужих парней надо держаться подальше.
– Ой, да ладно! Ну что они могут мне сделать?
– Ты взаправду хочешь, чтобы я ответила? Не будь наивна.
– А я всё равно пойду. И ты меня не остановишь.
– Куда пойдёшь?
– Вот! Я ж говорила, что ты меня не слушаешь! Повторять не буду. – Лайя скрещивает руки на груди и поворачивается ко мне спиной.
– Лайя, погоди! А как же шаббес? Сегодня пятница…
– И что?
– Ты ещё спрашиваешь? Не успели тятя с матушкой уехать, а ты уже не соблюдаешь шаббес? Нас пригласили…
– Я не собираюсь делать ничего дурного. Просто прогуляюсь перед шулом[35]…
– Пойти с тобой?
– Ещё чего! Ты всё испортишь. Ты мне не мама и не тятя, я буду делать, что пожелаю. Если потребуется – улечу. Даже в шаббес! Тебе меня не удержать! – выпалив всё это, Лайя бросается бегом в лес.
«Улечу»? Она сказала «улечу»?
Земля уходит у меня из-под ног.
Домой я возвращаюсь с разбитым сердцем. Не надо было ругаться с сестрой из-за тех парней. Лучше бы сделала вид, что всё в порядке. Однако мои сны наяву скалятся острыми зубами, протягивают острые когти, полнятся окровавленными перьями и лебедями, падающими с неба и уносящими мою сестру. Меня охватывает злость на родителей: уехали, взвалив на мои плечи бремя таких тайн, о которых и рассказать-то невозможно. Под ногтями покалывает.
Почему я тоже не лебедь? Не шейне мейделе – прекрасная и свободная? Почему я такая большая, неуклюжая, напуганная собственными ощущениями?
Смотрю на ногти и вижу, что они уже заострились. Зачем мне это? Не хочу такой становиться. Бегу в лес и закапываюсь руками глубоко в мягкий суглинок, пока не перестаю их чувствовать. Болит всё. Руки, ноги, боль сочится из каждой поры. Меня охватывают слабость и тревога.
Сосредоточиваюсь на ощущении земли под ногтями. Лес вокруг гудит. Сама почва подо мной гудит, ей передаётся движение соков в деревьях. Мы с Лайей прочно связаны с этой землёй. Мы принадлежим Кодрам, садам и виноградникам, что тянутся вдоль реки. Мы – дочери леса. Не представляю, как можно жить где-нибудь ещё.
Но из тятиных книг мне известно, что евреи были изгнаны из своей земли, из Иерусалима и Вавилона. У рек Вавилонских там мы сели и заплакали, когда вспомнилось нам о Сионе…[36] Тятя всегда поёт этот псалом на шалос-сеудос – третьей субботней трапезе. Дыхание у меня перехватывает. Не придётся ли нам когда-нибудь вот так же плакать о Дубоссарах, о здешней тихой жизни, как плачем мы о Иерусалиме и Вавилоне? Однажды наши с сестрой пути разойдутся. Я чувствую, что мы с ней уже на пороге. Крупные слёзы капают на землю.
И тут волоски на шее встают дыбом. За мной кто-то наблюдает.
Припадаю к земле, оглядываюсь вокруг и принюхиваюсь. Так и есть. Я чую его запах. Оборачиваюсь через плечо и вижу мельк меха за стволами дубов. Вскакиваю и бегу за чужаком, но скоро теряю его из виду. Тщательно обследую окрестности, всё напрасно. Я в лесу одна. Меня охватывает страх.
28Лайя
Всё тот же гул за окном,
чувствую – зреет беда.
Если правда – медведи в лесу,
мне нужно их задержать,
пока не забрали сестру.
Заварю-ка
ромашковый чай.
Он тревогу мою уймёт.
Часть заварки впрок припасу
на шаббес – таков завет,
и не мне его нарушать.
Хорошо бы добавить имбирь —
в жилах раздуть огонёк,
что вспыхнул при мысли о…
о Фёдоре.
Губы жжёт,
лишь только вспомню касанье,
его раскалённых губ.
Язык стал сух и шершав.
Что-то сегодня будет
в его поцелуе? Вкус
спелого абрикоса
или иного чего?
Руки мои хотят,
хотят, хотят его рук.
Он, только он один
способен дать мне ответ
на все вопросы мои.
29Либа
Мои руки перепачканы в земле, зато ногти опять розовые и вполне человеческие. Прислушиваюсь, но различаю лишь стук собственного сердца и со всех ног бегу домой.
Кем был тот человек на базаре? Может, надо сообщить о нём кахалу, и Лайя не единственная, кому нужна защита? Может быть, мы все под ударом?
Кое-как вытерев ладони о юбку, открываю дверь. Увидев меня, Лайя вскрикивает.
– Ты дома? – спрашиваю.
– Ну да. А где же ещё?
– Я думала… думала, ты ушла.
– Я чай пью. – Сестра улыбается. – Для шаббеса тоже заварила.
На сердце у меня теплеет. Всё у нас наладится, всё.
– Лайя, я тебя очень люблю. Прости меня. Вдруг навалилась такая ответственность. Я за тебя боюсь, ближе тебя у меня в целом свете никого нет.
– Я тоже очень тебя люблю. – Сестра меня обнимает.
– И по тяте с матушкой я скучаю, – признаюсь ей. – Страшно за них. Устала я, Лайя, просто сил больше нет.
– Понимаю, – шепчет она, гладя мои волосы. – Знаю, ты стараешься присматривать за мной, чтобы я чего не натворила. Но не могу же я всю жизнь просидеть взаперти? Мне хочется побыть на людях, узнать их получше.
– Да-да, прости меня, сестрица. Слушай, Лайя… О чём тебе рассказала матушка перед отъездом?
– Либа, я знаю, кто ты.
– Знаешь? – Я едва не подпрыгиваю.
– У меня теперь такое чувство, что всегда знала. После маминого признания многое словно встало на свои места.
– Ты когда-нибудь замечала… то есть ты не начинала… – умолкаю, смешавшись, закрываю глаза и выпаливаю одним духом: – Иногда мои ногти удлиняются, зубы становятся острыми. И ещё. Мне всё время хочется есть.
– А у меня спина зудит и руки болят. Кажется, спрыгну с крыши – и полечу.
Мы с сестрой смотрим друг на друга, впервые увидев в новом свете. Однако я не знаю, как сказать Лайе, что за ней могут прилететь лебеди. Очень не хочется этого говорить. Очень страшно потерять сестру. Решаюсь только пробормотать:
– Скажешь, если увидишь поблизости лебедей?
– Да я их всё время вижу.
– Правда?
– Ага. На реке, в небе… Один даже повадился на нашу крышу прилетать. А ты скажешь, если увидишь медведей?
– Скажу. Держись от лебедей подальше, хорошо? И на крышу не вылезай. Обещаешь?
Лайя согласно кивает, но по глазам вижу – врёт.
– Ты в самом деле думаешь, что речь идёт об обычных медведях? – спрашиваю.
– Не знаю, но собираюсь выяснить.
– Сейчас я была в лесу, и мне показалось, будто за мной подсматривают. Попыталась догнать соглядатая, да куда там! Слишком быстр. Заметила только мелькнувший мех. Вечером смотри в оба, Лайюшка. Теперь я не единственный медведь в окрестностях.
– Буду настороже. Но и ты тоже поостерегись. Неразумно гоняться по лесу за незнакомыми медведями.
– Постараюсь. Пообещай мне ещё кое-что.
– Что?
– Если увидишь, как я… меняюсь, беги, Лайя, беги со всех ног.
– Куда и зачем?
– Затем, что я себе не доверяю. Я себя боюсь. Вдруг потеряю голову и наброшусь на родную сестру?
– Я-то тебе доверяю.
– Ну, хоть одна из нас мне доверяет, и то хлеб, – вздыхаю.
– А что у тебя с Довидом?
– Нет у меня ничего с Довидом, – качаю головой.
Слова отзываются тупой болью.
– Выше нос, Либа. Ты у нас умница, наверняка что-нибудь придумаешь.
– Тебе всё просто, Лайя. Береги себя, ладно? Не верю я этому Фёдору. Откуда ты знаешь, может быть, тебя ждёт иной суженый?
– Тогда ему следует поторопиться и срочно дать о себе знать. – Лайя упрямо скрещивает руки на груди.
– Всё же не стоит кидаться на первого встречного.
– А тебе в таком случае тоже нужно погулять с двумя-тремя городскими парнями?
– Не перегибай палку.
– Я и не перегибаю.
Лайя смотрит в упор. В её светло-голубых глазах я вижу отражение своих тёмно-карих и понимаю, что прошлого уже не вернуть. Впрочем, вероятно, оно и к лучшему? Всё идёт своим чередом, так, как должно. Мы переменчивы, будто луна.
– Может быть, в городе безопаснее? – спрашивает Лайя.
– Сама о том же думаю, – отвечаю ей, и меня передёргивает при воспоминании об увиденном в лесу.
Замечаю, что больше не чувствую себя одинокой.
– Либа, ты же разговаривала с Майзельсами… Они не пустят тебя погостить?
– Меня? А ты?
– Мне кажется, я не смогу покинуть лес.
– Ну, и кто теперь из нас мишуге? Учти, одну тебя я тут не оставлю. Не знаю, что нас ждёт впереди, но родители не захотели бы, чтобы мы разделялись.
– Они уехали. И ещё неизвестно, вернутся ли.
– Разумеется, вернутся, – отвечаю я, однако мой голос срывается.
– Они нас бросили.
– Неправда. Тятя поехал проведать ребе, лежащего при смерти. Что ему, по-твоему, надо было делать? Сидеть дома?
– Тятя нам здесь нужен. Здесь что-то назревает.
И хотелось бы возразить, да права сестра. Жаль, что родители не остались. Я не говорю Лайе про гул, идущий из-под земли, просто потому, что не знаю толком, как его описать. Да и поймёт ли она? Может, я вообще его вообразила? Тут до меня кое-что доходит: я не хочу, чтобы Лайя сегодня уходила в лес одна не только потому, что мы должны держаться вместе. Если она уйдёт одна, значит, и я останусь в лесу одна-одинёшенька.
– Иногда, по ночам, я слышу звуки, – говорит Лайя. – Они пугают, но ужасно любопытно, что это такое. Ты их тоже слышишь? Вроде как кто скребёт по крыше.
– Слышу. – Я стою ни жива ни мертва.
– Наша хата превратилась в клетку.
– Это потому, что ты у нас птица, – смеюсь я.
– И ничего смешного, – фыркает Лайя.
Прикрываю ладонью рот и со вздохом заправляю ей за ухо золотистый локон.