– Их хоб дих либ![37] И буду любить вечно! – повторяю я матушкины слова.
– Я тоже тебя люблю, Либа, и никогда-никогда не разлюблю. А ты будешь меня любить, если я выйду замуж за пылкого красавца и уеду отсюда? – она подмигивает.
Думаю о Довиде, его руках и тёплых, смеющихся надо мной глазах. Каково будет с ним вновь повидаться? Сесть за стол с Майзельсами, почувствовать себя своей в их доме?
– Даже тогда, – отвечаю я. – Но с условием. Этим красавцем не станет Фёдор Ховлин!
– Ах, так! – Лайя хватает кухонное полотенце и замахивается на меня.
С визгом выбегаю из дому. Мы с хохотом гоняемся друг за другом, пока не слышим громкое дребезжание крышки кипящего чайника.
– Чай! – вопит Лайя и кидается обратно в хату.
Иду за ней. На сердце у меня полегчало. Что бы нас ни ожидало, будущее мы встретим вместе.
30Лайя
Жду,
когда Либа задремлет.
Потом осторожно,
тихо-тихо крадусь
вниз по ступеням,
вниз,
вниз.
Только бы
половицей не скрипнуть.
Снимаю с гвоздика шаль,
открываю окно
и выбираюсь
в ночь.
31Либа
Притворяясь, что сплю, жду, когда Лайя выберется за окно. Притворяться я научилась. В последнее время только и делаю, что притворяюсь: страшная медведица притворяется доброй девушкой. А как иначе? По-другому нельзя.
Наконец Лайя уходит. Субботнюю одежду я надела заранее. Встаю с кровати, спускаюсь по лестнице, набрасываю жакетку и выхожу за дверь.
32Лайя
Его песенка звучит
в голове.
Я напеваю,
пробираясь меж деревьев:
«Прилетай, прилетай,
пташка, прилетай».
Песне вторит
зимний лес,
ветви и сухие листья
поют змирос и ниггуны[38].
Чем тебе не шаббес, Лайя?
Гул идёт из-под земли,
пробудились духи леса,
указуя мне дорогу.
Через корни, через ветки,
Чем тебе не танец, Лайя?
Мимо дуба, мимо сосен,
в голове лишь ночь да ветер,
ночь и ветер. Ветер, ночь…
А стволы всё реже, реже,
среди них я замечаю
свет костра. Над ним летят
ввысь оранжевые искры,
будто кто-то там развесил
самоцветы на ветвях.
Прячусь за кустом и вижу
девушек я на поляне.
Их одиннадцать, а с ними
семеро торговцев-братьев.
Все сидят вокруг костра.
Гори, гори ясно,
чтобы не погасло
злое, злое пламя,
высотой до неба!
Каждый поднимает
деревянный кубок,
до краев наполненный
розовым вином.
И пускают вкруг их,
из руки да в руку,
а от губ к губам.
Мои губы жаждут.
Я предвосхищаю
вкус вина медвяный.
Был тернистым путь
и сухим мой хлеб.
Да, теперь мне ясно:
мёд иной, нездешний —
то, чего хочу я.
33Либа
Перебегая от дерева к дереву, от куста к кусту, следую за Лайей. Сначала она идёт неторопливо, напевая что-то себе под нос, потом ускорят шаг, пускается бегом. Вскоре я совсем теряю её из виду.
Пытаюсь отыскать следы беглянки по запаху. Увы, безуспешно.
Иду налево, сворачиваю направо, вновь налево, миную древний дуб, вхожу в сосновый бор. То и дело останавливаюсь и прислушиваюсь. Вокруг тишина. Ума не приложу, куда теперь идти? И тут внезапно различаю гул, от которого начинает саднить кончики пальцев. Где-то трещит ветка, и волосы встают дыбом. До меня доходит, что я – одна в тёмном бескрайнем лесу. Что же я натворила?
Чуть ли не до бровей натягиваю платок и с ужасом чувствую на щеках пробивающуюся шерсть. Кожа зудит, вот-вот моя вторая натура вырвется на свободу. Сжимаю зубы, зажмуриваюсь, уговаривая медведицу успокоиться.
Меня бьёт крупная дрожь. Опять трещит ветка, на сей раз – ближе. Я срываюсь на бег. Бегу, не разбирая дороги. Ужасно хочется опуститься на четвереньки, вцепиться когтями в жирный суглинок, но я не поддаюсь. Просто бегу что есть мочи.
Никогда прежде лес меня не пугал. Он был для меня земным раем. Теперь же сердце бьётся, точно кузнечный молот.
Наконец впереди появляются знакомые домики. Наше местечко! Я даже вскрикиваю от радости.
Подбегаю к дому Майзельсов и стучусь в дверь.
34Лайя
Большая часть девушек
сидит в обнимку с парнями.
Другие парочки прячутся
тут и там под покровом тени.
Вижу, как они жадно
целуются, словно скаженные.
Одна похожа на Женю.
Так вот куда она делась!
Все её обыскались,
а она здесь безумствует, значит?
Я не двигаюсь с места,
деревья меня защищают.
Смотрю и не понимаю,
она там иль не она?
Стоять так всё холоднее,
Я замёрзла, костёр же приманчив…
Вдруг вижу – Фёдор поднялся,
двинулся через поляну,
словно учуял что-то.
Словно меня учуял.
А ведь Либа предупреждала,
оградить от беды хотела,
от гоев-парней нескромных,
их рук, жарких губ, разгула…
Да ещё и шаббес сегодня.
Фёдор меня заметил.
Лишь пламя костра меж нами.
Наши глаза встречаются,
миг – и он уже рядом.
Как такое ему удаётся?
35Либа
Окна приветливо светятся, из трубы идёт дым. Вижу через окно горящий очаг. Пахнет куриным супом, топлёным гусиным смальцем, свежеиспечёнными халами. Совсем недавно так же пахло и у нас дома. На глаза наворачиваются слёзы. Я до боли соскучилась по родителям. Если бы тятя не уехал, разве бы я испугалась какой-то треснувшей ветки? Если бы матушка не уехала, разве бы я бродила по лесу в пятницу вечером? По нашему дому разносился бы аромат горячего, только что из печи, хлеба. Стою под дверью, набираясь смелости вновь постучать, жду, когда высохнут слёзы.
Из дома слышится разноголосый смех. С дымом мешаются запахи кугеля и мяса. Собираюсь опять постучаться, когда дверь открывается.
– Гут шаббес! – говорит госпожа Майзельс.
На ней зелёное бархатное платье, волосы прикрыты кружевным тихлем. Она разрумянилась, глаза сияют. Я же не могу выдавить из себя ни слова.
– У тебя ничего не случилось, мейделе? – спрашивает госпожа Майзельс.
Мотаю головой. И тут вспоминаю, что забыла бабку.
– Входи, мейделе, входи, раздевайся. – Она заводит меня внутрь, вешает мою жакетку на гвоздик.
В сенцах приятно пахнет глаженым бельём и лавандой. Немного успокаиваюсь. Здесь пахнет домом, а в нашей хате уже нет.
– Тихо, мейделе, тихо, не плачь. Где твоя сестрица?
Опять мотаю головой и замечаю Довида, уставившегося на меня широко распахнутыми глазами.
– Что случилось? – подбегает он ко мне. – И где Лайя?
Ну, разумеется, его интересует Лайя. На меня небось и взглянуть страшно: вся зарёванная, волосы растрёпаны. И что отвечать на их расспросы? Что моя сестра удрала в лес к гоям?
– Извините, я опоздала, – бормочу наконец. – Пошла за Лайей и заблудилась. Потом что-то померещилось, я испугалась и побежала сломя голову. А ещё я забыла дома бабку.
– Куда же ушла Лайя? – продолжает допытываться Довид. – Может, пойти её поискать?
Объяснять ничего не хочется. Не желаю, чтобы Довид решил, будто я такая же, как Лайя, и легко нарушаю святость шаббеса. Мой отец – учёный человек, а матушка, пусть и новообращённая, – весьма набожна. Впервые в жизни стыжусь собственной сестры. Меня охватывает странное чувство, я уже не знаю, хочу ли быть на неё похожей.
– Нет, не надо никуда идти, – отвечаю Довиду. – С ней всё хорошо, она отправилась к друзьям.
Меня спасает госпожа Майзельс:
– Всё, хватит вопросов. Мужчины только-только вернулись из шула, пора петь «Шалом Алейхем». Присаживайся, мейделе, отпразднуй с нами.
– С удовольствием, – говорю я, а мой желудок довольно урчит.
Вместе с госпожой Майзельс и Довидом не спеша проходим в столовую. Там сидят его отец и трое братьев. Посреди стола горят свечи. Две халы, прикрытые вышитой салфеткой, напоминают младенцев в зыбке.
Пахнет горящими сосновыми поленьями, куриным супом, мясом и ещё чем-то зелёным и пряным. В печи уютно гудит огонь, мне тепло и покойно. Забываются пропавшие Глазеры, уехавшие родители, страшный лес. Я улыбаюсь, слушая песню. Я – дома. С любовью приготовленная еда, приятная компания – что ещё нужно для счастья?
36Лайя
«Ты пришла», – мурлычет Фёдор.
«Я пришла, но ненадолго,
уходить уже пора мне». —
«Уходить? Так скоро? Птаха,
праздник только начался.
Клим пиликает на скрипке,
а Мирон – флейтист отменный.
Птаха, ты должна остаться
и послушать их игру».
Музыка? На шаббес? Нет уж.
«Я благодарю покорно,
но нельзя мне оставаться.
Ждёт меня моя сестра».
Он глядит в мои глаза
и вздыхает.
«Что ты, Фёдор?» —
«Глядя на тебя,
я вспомнил
тонкий майский тополёк,
гибкий, сильный,
но и ломкий.
Как же я хочу увидеть
свет костра