– Знаю, что поранила. Я могу всё объяснить, и мне очень стыдно, – лепечу я.
С губ готовы сорваться ужасные слова: «Я не девушка, я – зверь».
– Нет-нет. – Он заглядывает в мои глаза. – Либа, ты меня вовсе не поранила.
– Не поранила?
– Наоборот, мне понравилось. Такой страстный поцелуй. – Довид подмигивает.
Качаю головой, пытаясь не расхохотаться. Вытираю слёзы.
– Так почему ты от меня убежала?
– Решила, что сделала тебе больно… Я ещё ни разу не целовалась. Подумала, что всё испортила…
– Ничего ты не испортила. Это был самый восхитительный поцелуй в мире.
– А разве ты уже целовался? – удивляюсь.
– Нет, – краснеет Довид.
– Понятно.
– Либа, ты прекрасна, как полная луна. Твои волосы – тёмная ночь, а губы… Слаще их нет ничего в целом свете. Пожалуйста, не убегай.
Я не верю своим ушам. Это он обо мне?
– Зачем ты всё это говоришь?
– В каком смысле?
– Ну, мне ещё никто таких слов не говорил, – стою, потупившись.
– Либа, – он вновь приподнимает моё лицо, – куда бы ты ни пришла, с самого детства ты несёшь с собой свет. Ты такая яркая, сильная, умная… Ты смотришь на мир и задаёшь вопросы. В тебе таится некая тайна, которую я очень хочу разгадать.
Стою, точно остолбенелая.
– Могу я тебе кое в чём признаться? – спрашивает Довид.
Киваю.
– Я всегда завидовал твоему отцу. Вашим долгим прогулкам, тому, что он делится с тобой своей мудростью, ты же впитываешь его слова, будто губка. Смотришь на него с таким обожанием, словно он – солнце, а ты – подсолнух: куда он, туда ты.
– И ты этому завидовал? – смеюсь. – Я всю жизнь смотрела на тебя и твоих друзей, изучающих Тору и Талмуд, и огорчалась, что не родилась мальчиком. Тятя начал меня учить потому, что заметил, с какой завистью я провожаю взглядом ребят, идущих в ешиву, а то и подслушиваю у двери школы в надежде уловить хоть словечко.
– Могу только порадоваться, что ты не мальчик.
– Я тоже, – тихонько отвечаю, и впервые – вполне искренне.
– Когда я дотронулся до твоей руки там, у нас в столовой, то весь вспыхнул. А когда поцеловал…
– Но это асур, Довид.
Я произношу правильные слова, однако мне они не нравятся.
– Знаю, – говорит он, взгляд у него ласковый и честный. – Не удержался. Сколько лет я пытаюсь привлечь твоё внимание. Вот и в ночь свадьбы тоже. Тогда ты впервые на меня посмотрела.
– Что? Да нет же! Ты всё выдумываешь.
Неужели я могла не заметить такое?
– Нет, не выдумываю, Либа, – отвечает он и вроде бы не врёт.
– Извини, Довид, я не хотела показаться дикой. Просто меня переполнили чувства, кровь вскипела и… – Тяжело сглатываю. – Почудилось, что хочу тебя съесть.
Он хохочет, его лицо светлеет. Я же становлюсь красной как рак.
– Что тут смешного? – Обхватываю себя руками за плечи.
– Либа, Либа… – Он гладит меня по щеке, я опять вспыхиваю, но на сей раз не отстраняюсь. – Целуясь с тобой, я чувствовал то же самое. Мне было мало. Хотелось тебя всю, от и до. Могу я надеяться?..
– Довид, ты не понимаешь, о чём просишь. Я не такая, как моя сестра. Я не нарушаю правил, не танцую с парнями на свадьбах. Это Лайя у нас весела и полна жизни. Ну, и красавица, конечно, – выпаливаю я.
– А для меня красавица – ты, – Довид проводит пальцем по моей щеке. – На свадьбах я и сам танцевать не охотник, просто надеялся привлечь твоё внимание.
– Отлично! – усмехаюсь я. – Значит, мы оба не будем танцевать на свадьбах.
– А я был бы не прочь, по крайней мере – на одной, – его глаза становятся серьёзными.
Наши взгляды встречаются, мы молчим.
– Довид, это вообще нормально – столько думать о другом человеке? – негромко спрашиваю.
– Совершенно нормально. – Он поправляет мне выбившуюся прядь волос. – Знаешь, я так счастлив.
– Отчего?
– Ведь получается, у нас одинаковые чувства.
Довид наклоняется, я жду, что он вновь меня поцелует, но его губы прикасаются к моему лбу. Он нежно прижимает меня к себе. Впервые после отъезда тяти мне тепло и покойно.
– Пойдём, – Довид берёт меня за руку, – поищем твою сестру.
Вот и наш дом. У двери Довид снова меня целует. Этот поцелуй похож на братский, но моё лицо всё равно вспыхивает. Отпираю дверь, прохожу внутрь и вижу Лайю, спящую на родительской кровати. У меня вырывается вздох облегчения.
– Слава Богу, она здесь. – Оборачиваюсь к Довиду. – Спасибо тебе.
– Зови, если что. – Он улыбается и подмигивает, отчего мои щёки в который раз заливаются румянцем.
Никогда прежде я столько не краснела, как нынешней ночью. Даже не предполагала, что такое возможно.
– Мы увидимся завтра, Либа?
– Может быть. Будь осторожнее в лесу.
– Конечно, – Довид целует мне руку. – Доброй ночи, Либа, моя лунная Либа.
Захлопываю дверь и приваливаюсь к стене. Эмоции захлёстывают.
Ничего, главное, Лайя – дома, живая и невредимая.
42Лайя
Губы саднят,
меня мутит.
Вернулась Либа.
Делаю вид,
что крепко сплю.
Сестра подходит,
ложится рядом.
И засыпает.
Корзинка – рядом
со мною.
Взглядом
ласкаю фрукты.
Съесть абрикос?
Нет, это вряд ли.
Я получила
сегодня вдоволь
вина и ягод.
Но все загадки
так и остались
без разрешенья.
Одно мне ясно:
вновь целовать
его хочу я.
Ещё, ещё,
ещё…
43Либа
Просыпаюсь, будто от толчка. Стоит позднее утро. Рывком сажусь в постели, вижу спящую рядом сестру, и на душе легчает. В животе бурчит, голова немного кружится. Грудь Лайи тихонько поднимается и опадает в такт дыханию. Уморилась, бедная моя птаха.
Решаю её не будить. Сегодня шаббес, пускай поспит. Встаю, наливаю себе чаю из укутанного ещё с вечера чайника. Уже собираюсь отрезать ломтик бабки, когда вспоминаю о лежащем на леднике мясе. Разворачиваю свёрток и со стоном отгрызаю кусок. Сразу становится лучше. И вряд ли – от чая.
Лайя продолжает посапывать. Матушка всегда говорит, что мы растём во сне. Пусть сестрица спит. Пока я знаю, где она, – моё сердце спокойно.
Иду в хлев доить корову с козой, собираю в курятнике яйца. Куры так и норовят меня клюнуть. А к Лайе они благоволят, она знает, как с ними обращаться. Думаю о событиях прошлой ночи. Что бы там ни утверждал Довид, во вкусе его крови для меня было нечто иное, пугающее. Он утверждает, это нормально, но вдруг, поцеловав его в следующий раз, я захочу чего-то большего? Покроюсь шерстью, мои ногти превратятся в когти? Можно ли так рисковать? Жаль, что тятя уехал. А если б не уехал? Осмелилась бы я задавать ему подобные вопросы? Признаться, что целовалась с парнем, да ещё с таким, который явно ему не по душе? Нет, конечно. Мне нельзя целоваться с Довидом. Только так мы оба будем в безопасности.
Лайя всё спит.
– Эй, соня, просыпайся! Петушок пропел давно!
Ресницы у сестры дрожат, но вставать она и не думает.
– Гут морген! Смотрит солнышко в окно! На дворе шаббес, пора в шул. Вот же сонная тетеря. Вставай, шлофкепеле, вставай, соня!
Сестра улыбается спросонок, сладко потягивается и бормочет:
– Ещё… да-да, ещё…
– Тебе что-то приснилось, глупышка. – Я глажу Лайю по голове.
Наконец, не открывая глаз, она садится, приваливается ко мне и вдруг целует в губы.
– Лайя! Ты чего?! Прекрати немедленно! – отталкиваю сестру, та распахивает глаза и отшатывается.
Принуждённо смеюсь и ерошу ей волосы:
– Что-то тебе приснилось.
Она трёт глаза, потом дотрагивается до своих губ. Они красные и припухшие. Интересно, целовалась ли Лайя с Фёдором? Несомненно. Следовало бы рассердиться и отругать младшую сестру, за которой я должна приглядывать, но мне ли её судить? Сама я чем занималась прошлой ночью? То-то и оно. Мы обе нарушили родительскую волю. Не знаю, не знаю, имею ли я право теперь надзирать, с кем гуляет сестра? Я пообещала матушке, что уберегу её от лебедей, и только. А никаких лебедей пока нет.
– Пора в шул, иначе опоздаем, – весело говорю Лайе.
– Ах, да. Шул. – Сестра оглядывает хату, точно не понимает, где находится.
– Довид позвал меня на собрание кахала. Пиня, между прочим, тоже там будет. Вот я и подумала, не захочешь ли ты сходить со мной?
Лайя встаёт, надевает шаббесные одежды.
– Да-да, – безучастно и вяло отвечает она, садится за стол, отпивает глоток чая и морщится, когда напиток касается губ.
Что-то тут не так. Вчера я тоже целовалась с Довидом, однако мои губы на её не похожи. Но если я спрошу сестру о том, как она провела ночь, та в ответ спросит меня. А мне не хочется рассказывать, что было между мной и Довидом. И я молчу.
Взявшись за руки, идём в город. Лайя необычно молчалива, её взгляд шарит окрест.
– Ты их видишь, Либа? – внезапно спрашивает она шёпотом.
– Что?
– Фрукты, сады. Сады, залитые солнцем.
– О чём ты толкуешь? Нет здесь никаких садов.
Лайя трёт глаза и вновь осматривается.
– Да, ты права.
Идём дальше. Ума не приложу, что делать.
Приглядываюсь. Лес окутан лёгкой дымкой, серебрящейся на солнце. Переплетенье тянущихся к небу ветвей напоминает о венке, сплетённом для Лайи незнакомцем. Отличный зимний денёк, снег немного подтаивает. Никаких фруктовых деревьев я, разумеется, не вижу. Гул, который я слышала всё последнее время, немного стих. Теперь он скорее похож на журчание далёкого ручейка. Принюхиваюсь и улавливаю запах. Пахнет зверем, землёй и мускусом. Чем-то диким, терпким. Резко оборачиваюсь, озираюсь вокруг. Никого. Но я чувствую, что за мной следят. Пара тёмных глазок. Следят, выжидают.
Вздрагиваю и потираю руки под жакеткой.
– Давай-ка поторопимся, – говорю я и ускоряю шаг.
Хочется побыстрее прийти к главной синагоге в центре города. Тятя ходит молиться в другую, зато Майзельсы – в эту. Мне нужно срочно повидаться с Довидом.