– Сядь, мейделе. Выпьем горяченького, съедим по тарелке супа, и ты расскажешь мне всё по порядку. Дочерей у меня нет, одни сыновья, а женское общество мне сегодня не повредит.
Госпожа Мазельс накрывает на стол. Набрасываюсь на еду. Когда я ела в последний раз? Ем и ем, до тех пор пока голод не утихает. Живот перестаёт ныть.
– Мне эти Ховлины тоже не понравились, – говорит госпожа Майзельс. – Впрочем, не думаю, что они в чём-то виноваты. Молодые парни, в голове ветер гуляет, силушка через край бьёт. Не знаю, что это за люди такие из Купели, но твоя сестра – девица благоразумная. Переночуй у нас, Либа, послушай доброго совета. А Довиду я постелю с братьями.
– Вдруг Лайя вернётся домой и не застанет меня? Или медведь придёт?
– Я тебя не отпущу, Либа, ясно? – Она повышает голос. – Кто-то же должен объяснить тебе, что к чему, раз уж твои родители уехали.
В молчании сидим у растопленной печи, ждём мужчин. Вскоре от усталости меня начинает клонить в сон. Пристраиваюсь на диване, пытаясь держать глаза открытыми. Безуспешно. Госпожа Майзельс велит мне идти в комнату Довида и сама провожает туда. Его постель приятно пахнет хвоей, дымком и палой листвой.
– Когда они вернутся, я тебя разбужу, – обещает госпожа Майзельс и целует меня в лоб.
Голова раскалывается от мыслей и вопросов. Зачем чужаки искали тятю? Меня снедает тревога за Лайю, но я благодарна госпоже Майзельс за поддержку и домашний уют. Она права: пока по лесу шастают странные пришельцы и медведи, я ничего не могу сделать. Лучше остаться здесь и немножечко вздремнуть. Потом вернётся Довид, и мы с ним отправимся искать Лайю.
Мне снится, что я ловлю форель, стоя по колено в реке. Камни холодят ступни, вокруг бурлит вода. Между ног проплывает рыба, и моё тело, как накануне в лесу, само знает, что делать. Молниеносное движение руки – и форель трепещет в моих пальцах. Вот только когда я её вытаскиваю, вижу не пальцы, а когти, насквозь проткнувшие пятнистую тушку.
Вскрикнув, просыпаюсь, смотрю на руки. Так и есть, опять выросли когти. Прячу ладони под одеяло. Надо отсюда выбираться, я опасна. Вдруг нападу на госпожу Майзельс?
Жду, пока моё большое медвежье сердце не успокоится. Стараясь не шуметь, встаю с кровати и, сунув руки под фартук, на цыпочках спускаюсь по лестнице. Госпожа Майзельс клюёт носом у тёплой печки. Накидываю жакетку, отпираю дверь, покидаю дом и сразу срываюсь на бег. Только бы не остановили! Ужасно хочется опуститься на четвереньки, ощутить под ногами лесную подстилку. Кажется, я способна сейчас унюхать тысячи разных запахов. Втягиваю носом воздух и различаю ароматы всех трав, деревьев, копошащихся поблизости зверьков… В лесу что-то неладно. Чую какую-то гниль, что-то отдающее медью, похожее на кровь. Тело захлёстывает силой и мощью. Когти вытягиваются во всю длину, меховая оторочка жакетки сливается с бурым мехом на руках и ногах. Зубы делаются острыми и большими, нос вытягивается, становясь похожим на медвежье рыло, зрение тоже меняется. Сколько же вокруг всего, чего я прежде не замечала! Берлоги и норы, в которых зимуют звери, царапины на стволах от клыков – так кабаны метят свои участки. Лес стал открытой книгой. Занавес ветвей раздвигается. Передо мной – бесконечная дикая глушь.
Хочется убежать в эти тёмные, глухие и дремучие Кодры. Сосредоточиваюсь на запахе дома. Я себя больше не боюсь. Все опасения пропали, осталось только ощущение собственной медвежьей силы. Всё идёт так, как должно. Никто и ничто не помешает мне этой ночью. У меня есть зубы и когти.
Однако когда я добираюсь до порога нашей хаты и поднимаюсь с четверенек, кожа опять становится бледной и голой. Запрокидываю голову и смотрю на луну. По щекам текут слёзы. Отчего я плачу? От облегчения, что наконец освободилась, позволила себе стать тем, кто я есть, или от ужаса, что превратилась в зверя, которым не желала быть? Холодно. Поплотнее запахиваю жакетку и открываю дверь.
Лайя спит на родительской кровати, словно никуда и не уходила. Сглатываю комок и изумлённо тру глаза. Может, всё случившееся мне привиделось? Что со мной происходит?
Ложусь рядом. Мои крупные руки обнимают худенькое тело сестры. Нынешней ночью я поняла, что никогда не причиню ей вреда. Ближе Лайи у меня никого нет. Мои смоляные волосы смешиваются с её золотыми косами. С мыслью, что сестра – рядом, что она жива и невредима, я засыпаю.
52Лайя
Я просыпаюсь. В горле пересохло.
Сестра спит рядом.
Высвобождаюсь из её объятий,
встаю и воду пью.
Но жажда не проходит,
и ноют оцарапанные пальцы.
Они болят, болят… Болит всё тело.
Не знала прежде я, что может быть
такая боль.
Я пью ещё, ещё и не могу напиться.
Горло
горит огнём. Живот скрутило
от голода. Я знаю,
что жажду утолить поможет мне.
Как под лопатками зудит!
Смотрю на спящую сестру, и слёзы
текут из глаз.
53Либа
Просыпаюсь оттого, что дверь с грохотом распахнулась.
– Кто там?
– Ты здесь! – слышится голос Довида.
– Довид! Но… Уже утро? Как прошло дежурство?
Глаза у него красные, а губы, напротив, кажутся бледными и обветренными. Он облизывает их и слегка покашливает.
– Вижу, ты нашла сестру?
– Вроде того. Когда я вернулась, она была дома.
– Мама сказала, ты к нам заходила. Говорит, уложила тебя в мою кровать и задремала. А когда проснулась, ты уже ушла. Мы решили… – Его голос срывается. – Либа, я испугался, что ты тоже пропала. – Глаза Довида подозрительно блестят. – Ты всех нас напугала. Особенно меня.
– Прости…
– Я боялся, с тобой приключилось что-то нехорошее. – Он утирает рукавом слёзы.
Моё сердце сжимается.
– Я не хотела… не подумала… – мотаю головой.
Он вновь облизывает губы, кивает и отворачивается. Я так беспокоилась о Лайе и о себе, что совершенно забыла о чувствах других людей, которые за меня волновались.
– Входи, присаживайся, – бормочу.
– Я сделаю чаю, – добавляет уже вставшая Лайя.
Кудрявые волосы Довида растрепались от ветра. Как хочется провести рукой по тугому каштановому руну…
– В чём дело? – спрашивает он.
– Ни в чём. Просто… загляделась на тебя. Извини. Похоже, совсем разум потеряла. Такая странная была ночь.
– Это точно.
Втягиваю голову в плечи. Госпожа Майзельс, должно быть, с ума сходит от беспокойства.
– Вы кого-нибудь нашли? – спрашиваю.
– Никого. Хотя мне всё время чудилось, будто за мной следят. Да и не только мне. Знаешь, такое покалывание в затылке, как от чужих глаз, особенно когда проходишь под тем старым дубом. Мама сказала, ты видела чужих?
– Каких таких «чужих»? – Лайя застывает на месте.
– Они сказали, что ищут тятю, – объясняю ей. – Один из них – тот самый Рувим, купивший у нас мёд.
Мы с Лайей переглядываемся.
– Напомни, пожалуйста, как их зовут? – спрашивает Довид.
– Рувим и Альтер.
– А фамилии?
– Неизвестно.
Тем временем Лайя приносит чайник и чашки.
– Будешь чай, Довид?
Он кивает и даже пытается пошутить:
– Буду. Иначе придётся доложить маме, что меня даже чаем с дороги не напоили. – Он улыбается, но одними губами, глаза остаются серьёзными. – Плохо вы знаете мою маму. Она способна заявиться к вам и устроить разнос, почему её сы́ночку не угостили чайком после того, как он ради вас полночи пробродил в лесу.
– Не наговаривай на госпожу Майзельс. – Я невольно смеюсь.
– И вовсе я не наговариваю, моя матушка, она такая.
– Да, не следовало мне вчера самовольно уходить. Ума не приложу, что на меня нашло.
Если я действительно небезразлична Довиду, что будет, когда он узнает, кто я на самом деле? Когда я объясню ему, что у нас нет и не может быть будущего? Складываю руки на коленях и опускаю глаза:
– Твоя мама была ко мне очень добра.
– Это она постаралась показать себя с хорошей стороны. – Довид подмигивает, отпивает глоток чая.
– И у тебя очень удобная кровать.
– Довид, а где бы ты сам спал, если бы вернулся домой? – Лайя приподнимает бровь.
– Да хоть с Бенькой, – пожимает он плечами. – Это мой младший брат.
Его слова повисают в воздухе.
– Тебе налить? – звонко спрашивает у меня Лайя.
– Будь добра, – отвечаю я и нервно хихикаю.
– Может, пойти прогуляться немного? – раздумчиво произносит сестра.
– Нет! – дуэтом вскрикиваем мы с Довидом.
– На улице мороз, – говорю я.
– Ну, мне пора, – говорит он.
– Ты же только пришёл. – Я хватаю его за руку.
Лайя таращится на мою ладонь. Довид таращится на мою ладонь. Поспешно складываю руки на коленях.
– Почему бы тогда вам вдвоём не прогуляться? А я пока помою посуду и приберусь? – предлагает Лайя. – Проводи Довида, Либа.
– Разве что до калитки, – отвечаю я. – Лайя, если что – мы тут, рядом.
Ни за что больше её одну не оставлю.
– Хорошо, – соглашается Довид.
Едва выйдя за дверь, мы берёмся за руки. Довид подносит мою ладонь к губам и целует.
– Ты как? – Он прижимает меня к груди.
– Ничего. – Набираю в грудь воздуха. – Иди за мной. Мы только за хату зайдём, дальше я не могу.
Мне нужно срочно увидеть реку. Меня словно тянет туда. Когда я увижу Днестр, всё встанет на свои места. Река – это вена, по которой течёт кровь леса. Журчание воды приведёт меня в чувство.
– Мама говорит, ты ешь прямо-таки с медвежьим аппетитом. – Довид улыбается, на сей раз – вполне искренне.
– Мне очень неловко. Зря она так сказала.
– Согласен. Но думаю, она просто имела в виду, что вы тут голодаете без родителей.
Пожимаю плечами.
– В общем, тебе нечего стыдиться, Либа.
Беспокойно потираю руки. Давай, признайся ему во всём прямо сейчас.
– Ну же. – Довид берёт моё лицо тёплыми ладонями. – В голоде нет ничего постыдного. Твоим родителям не следовало бросать вас одних на произвол судьбы.