– Фёдор? – Её глаза загораются.
– Да. Твой чёртов мишуге сказал, что он один может тебя вылечить.
– Никого! – выдыхает Довид, запрыгивая к нам. – Ну что? Пошли?
Заходим в дом.
– Отнести её наверх? – спрашивает он.
– Не стоит. Положи на родительскую кровать.
Откидываю покрывало. Запах пришельца чувствуется тут сильнее всего.
– Либа, – говорит Довид, – тебе не кажется, что обнюхивать постель – это как-то… э-э… странно?
– Извини. Клади Лайю. Просто у меня хорошее обоняние. Не зря матушка учила распознавать травы…
– Так ты искала в постели траву?
– Да нет же, глупый! – Хлопаю его по руке, оборачиваюсь и вижу, что Лайя плачет.
– Прости меня, – бормочет она. – Я тебя подвела, всех подвела. Не заметила, как они пришли. Прости, Либа. Они ведь за тобой явились, а я проморгала все знаки, и теперь слишком поздно что-то исправлять.
Мы с Довидом переглядываемся. О чём это она?
– Успокойся, Лайя, полежи. У нас был долгий день. Попытайся поспать. Верно, опять у неё жар.
Ничего, я полна решимости разобраться с её болезнью раз и навсегда, чего бы мне это ни стоило.
Лайя отрицательно качает головой. Всё быстрее и быстрее, и вот уже у меня мельтешит в глазах при одном взгляде на сестру.
– Лайюшка, утро вечера мудренее, а сейчас поспи, отдохни.
– Нет! Я всё, всё испортила! Как же ты не понимаешь?
– Позвать доктора? – спрашивает Довид.
– Не надо. Можешь побыть с нами немного? Покараулить дверь? Мне было бы спокойнее. Хочу её переодеть.
Он убережёт нас от Рувима с Альтером, а там, глядишь, и Фёдор явится.
– Всё, чего пожелает госпожа, – отвечает Довид с такой нежностью, что на сердце у меня теплеет.
Прежде чем выйти за дверь, он оборачивается и добавляет:
– Я уже говорил тебе, какая ты красивая?
– Прекрати.
– Почему?
– Потому. Не нужно.
– Ты права, не нужно. Но мне хочется.
– И вовсе я не красива.
– Что ты, Либа? Кто заставил тебя поверить в такую чепуху?
Стою, потупившись. «Я – зверь, Довид! Уходи… Узнаешь, кто я, и на версту ко мне не приблизишься».
– Красота, Либа, существует не сама по себе, красота – это то, что кому-то нравится.
На моих глазах выступают слёзы.
– Мне надо позаботиться о Лайе.
– А мне – о тебе. Посмотри на меня.
Мотаю головой.
– Почему ты плачешь? Ведь я же здесь, с тобой. Я пригляжу за вами обеими.
И закончится всё это большой бедой. И болью.
Лайя надсадно кашляет.
– Я буду за дверью, – со вздохом произносит Довид и выходит.
Лайя дрожит так, точно бьётся в припадке. Обнимаю её.
– Потерпи, сестрица. Скоро придёт Фёдор, скоро…
Она продолжает дрожать, а я плачу.
62Лайя
Они пришли за Либой.
Медведи-оборотни,
Альтер и Рувим.
Я слишком отвлеклась,
глаза мне застил Фёдор,
забыла обо всём.
Теперь мне нужно
поговорить с сестрой
и всё ей рассказать.
Но как решиться?
Что же делать, мамо?
Обрывки наставлений
всплывают в памяти…
Что я ещё забыла?
Что проворонила?
По нашей крыше
топочут лапки лебедя
чуть слышно.
В груди теснит, в ознобе
трясусь под одеялом.
Мамо! Мамо!
Опять зудит спина.
Мне бы надо
на крышу глянуть хоть одним глазком,
узнать, кто прилетел.
Но нет, я слишком
ослабела,
а время утекает
песком сквозь пальцы.
63Либа
– Можно? – спрашивает Довид, постучавшись.
– Входи! – распахиваю дверь.
– Боялся вам помешать, но… Я слышал голоса в лесу. Думаю, это охотничья партия. Похоже, обнаружили кого-то.
– Сходи посмотри.
– Нет. Я не брошу вас одних.
– Ну, пожалуйста. Очень хочется узнать, что происходит.
– А если кто-нибудь заявится сюда, пока меня не будет? Вдруг они только и ждут, чтобы я ушёл?
Очень может быть. А может, это Фёдор ждёт, когда уйдёт Довид.
– Я вас не оставлю, – твёрдо повторяет тот.
Думай, Либа, думай…
– Тогда сама схожу, а ты посиди с Лайей.
– Ещё чего! Совсем спятила? Одну я тебя не отпущу! Ни за что!
– Кто ты такой, чтобы мне указывать? – огрызаюсь я и иду к двери. – Да, иногда я трушу, но слабее от этого не делаюсь. Хочу знать правду, и ничто меня не удержит. Я – дочь своего отца и этим горжусь. – Произнося такие слова, сама начинаю себе верить. – Я не боюсь опасностей. Мне страшно потерять любимого человека.
Довид трёт лоб.
– Либа, неужели не понимаешь, как я за тебя волнуюсь? Я ведь тоже испуган. Я не хочу, чтобы с тобой случилась беда, потому что… Я тебя люблю…
– Мы же едва знакомы, – бормочу, не веря своим ушам.
Сейчас мне не до того. Не знаю, что и думать. Меня обуревают противоречивые мысли и чувства. До чего же не вовремя! И где этот треклятый Фёдор?
– Знаю, сейчас это некстати, – говорит Довид, – но… Скажи, чувствуешь ли ты ко мне что-то? Могу ли я… надеяться?
Что ему ответить? Он не знает правды. И пока не узнает, говорить не о чем. Пустое.
– Если ты сходишь в лес посмотреть, что там происходит, я обещаю подумать.
– Зачем ты так со мной?
– Ну, пожалуйста. – Отворачиваюсь.
– Хорошо. – Он качает головой, вздыхает. – Запрись изнутри. Что-нибудь тяжёлое к двери подтащи. Поняла? Я быстро.
– Спасибо. – Едва не плачу от облегчения и благодарности.
– И ещё, Либа…
– Да?
– Не заставляй меня ждать вечно.
64Лайя
Мы ждём,
ждём,
ждём…
Но нет
ни Фёдора
и ни медведей.
Я скоро
умру от жажды,
от разрыва сердца,
от этой адской боли. Где он?
За мною не приходит почему?
Где он?
Где?
Где…
65Либа
Ждём. Ставлю чайник на плиту. Достаю Талмуд. Священный текст меня успокоит. Всегда успокаивал.
В дверь стучат.
Лайя поднимает голову, наши взгляды встречаются. Бросаюсь открывать. На пороге – бледный, похожий на привидение Довид.
– Что случилось?! Ты так скоро.
– Нашли ещё один труп. Миши Сирко.
– Как же это… – В ужасе прикрываю рот рукой. – Разве Миша тоже пропадал?
– Вроде бы со вчерашнего вечера дома не появлялся. И опять в саду Янкеля Фельдмана, у самой реки. Тело… – Голос Довида срывается. – Тело было полностью обескровлено, как и Женино. И это ещё не всё. Говорят, после того как распространилась новость о смерти Жени, в Кишинёве начались погромы. Убито сорок девять евреев, изнасилованы женщины, разграблены дома и лавки.
– Почему? Зачем? – Сердце забилось так сильно, что становится трудно дышать.
– В газете статью напечатали. Мол, нашли в саду у Фельдманов обескровленное тело. Во всём винят евреев. Епископ Кишинёвский призвал принять меры. А теперь ещё и Михаил… Либа, я боюсь за Дубоссары. За всех нас.
Обескровлен… Как это – «обескровлен»?
Думаю о Ховлинах, их длинных языках и юдофобских речах, которые слышала на базаре. Уж не они ли наболтали всякого газетчикам? Пока к нам не явились эти братцы, всё было тихо-мирно. А теперь – на тебе! Уже второго гоя находят убитым в саду у евреев. Нет, что-то нечисто с этими Ховлинами.
Довид выглядит затравленным. Я чувствую себя так же. Быть беде, мы оба это понимаем.
– Присядь, выпей чаю, – предлагаю ему.
Он садится за стол и говорит, не отрывая взгляда от собственных рук:
– Главное было – не приглядываться. На запястьях, щиколотках и шее – раны, будто от укусов или колодок. А губы… Вместо них – кровавое месиво. Вроде бы тело Жени выглядело так же. Какое чудовище способно такое сотворить?
Меня начинает подташнивать. Беру Довида за руку.
– А что ещё говорят?
– Кахал считает, что напал медведь. Я же сомневаюсь. По-моему, раны нанесены не зверем. Плохо, что оба тела нашли евреи, тут все сошлись во мнении. Полиция только и ждёт, на кого бы всё свалить. Веришь, из-за дубоссарских убийств уже начались волнения. Почти весь кахал разошёлся по домам. На вечер назначено собрание у Хеймовитца. К кахалу присоединятся люди из охотничьей и поисковой партий. Те мужчины, о которых ты рассказывала, оказывается, принимали участие в поисках Михаила.
– Да ну?
– Но мне они показались подозрительными. Впрочем, пообещали прийти на собрание. Народ поговаривает об организации самообороны. Простых дежурств уже недостаточно. Предлагают всем вооружаться. Если на нас нападут, мы будем обороняться. Отец заявил, что будь он проклят, если допустит кровопролитие. Надо во что бы то ни стало убить медведя и остановить расползающиеся слухи. Гои должны понять, что мы не имеем к убийствам никакого отношения.
– А как Эстер Фельдман? – Дыхание у меня перехватывает. – Сильно подавлена?
– Подавлена – это ещё слабо сказано. Фельдманы очень боятся за свою жизнь. Собираются перебраться в город к Кассинам.
– Что, если вы убьёте медведя, а убийства не прекратятся?
– Другого разумного объяснения у нас всё равно нет. Нельзя сидеть сложа руки. Надо надеяться, что людей убил шатун. Будем охотиться днём и ночью, пока не выследим зверя и не покончим с ним. Иначе останется только ждать, пока кто-то не выяснит, что в действительности произошло с Женей и Михаилом. В противном случае все горожане будут показывать пальцами на нас.
66Лайя
Женя мертва.
Миша мёртв.
Их больше нет.
Довид влюблён
в мою сестру.
Он клянётся
медведя убить.
А Либа сама
такой же зверь,
как те, другие,
что рыщут в лесу,
хотят её
у меня отнять.
Я