должна
сестру защитить.
Но я слабею
и скоро умру,
если Фёдора
не дождусь.
Мутится в глазах,
я словно парю
в облаке звёздном.
Ищу его губы —
другого созвездья
мне и не надо.
Всё тело
ноет.
«Твоя любовь —
прекрасней
всех вин на свете, —
хочу сказать. —
Я чахну, Фёдор,
вернись ко мне,
вернись
и поцелуй».
Засохли губы,
лишь глаза —
влажны.
67Либа
Все сходятся на кладбище. Мороз тронул кресты и могильные плиты сизым инеем, наше дыхание вырывается облачками пара. Мать Жени, Галина, всхлипывает и тоненько, словно брошенный котёнок, плачет. Иван, её муж, держится, но я вижу, что и он раздавлен смертью дочери. Сегодня город хоронит Женю. Завтра – Михаила.
С Лайей остался Довид, поэтому я смогла прийти на кладбище.
Прежде я никогда не видела, как христиане хоронят своих мёртвых. Даже представить не могла, что когда-нибудь окажусь на их кладбище. Однако остаться в стороне была не в силах. Кто-то убил Женю и Мишу, и этот «кто-то» – вовсе не медведь. В город понаехали газетчики, строчащие заметки, обвиняющие евреев. Сердцем чую, что во всём виноваты Ховлины, а доказать не могу. Мне совсем не нравятся Рувим с Альтером, но угрозы Фёдора и Мирона ясно указывают, чьих рук это дело. Единственная зацепка – Лайя. Она наверняка знает правду, только говорить не хочет. Опускаю платок пониже, чтобы прикрыть лицо.
Чего я только не делала, пытаясь вылечить сестру! Перепробовала все травы, корешки и снадобья, что нашлись в матушкиных запасах. Сходила в аптеку Краковера и накупила всяких лекарств, которые посоветовал сам Вельвель. Всё впустую. А Фёдор так и не явился.
Рассеянно кручу в руках небольшой венок из сосновых веточек, наблюдая, как мужчины забрасывают гроб чёрной жирной землёй. Когда падают последние комья, священник кончает молитву и произносит:
– Мы собрались, чтобы почтить память рабы божьей Евгении Беленко. Нас привела сюда безвременная, жестокая кончина этой дщери Дубоссар, и мы до конца своих дней не забудем, какой она была при жизни. Она была светом очей для своих родителей. И вот мы пришли, ведомые любовью, уважением и общим горем. Возблагодарим Господа за то, что он послал нам, пусть и на краткое время, такую, как наша Евгения. Бог дал, Бог взял. Господь накажет её убийц по промыслу своему, мы же должны искоренить зло, поселившееся между нами.
«Амен», – думаю я.
– Ибо сказано: всякая плоть – как трава, и всякая слава человеческая – как цвет на траве. Раба божья Евгения стала цветком, сорванным до срока. И подобно тому как великие Кодры защищают нас от ненастья, так и крепкие, словно дубовые ветви, узы родства, семьи и общины помогут нам, скорбящим о потере. Отче наш, сущий на небесах! Да святится имя Твоё!
«Амен».
Люди начинают расходиться, родители Жени тоже возвращаются домой.
Я медлю. Хочется прикоснуться к ещё рыхлой земле, которая вскоре станет холодной и твёрдой. Женя унесла с собой в могилу ответы на мои вопросы. Зажмуриваюсь и думаю о ней, которая лежит сейчас одна-одинёшенька под тяжким грузом земли. Вспоминаю о женихе и невесте, похороненных на еврейском кладбище. Те даже в смерти остались вдвоём. А Женя? Открываю глаза. По щекам текут слёзы. Кладу венок на могилу и осматриваюсь в поисках подходящего камешка.
И тут за спиной раздаются крики:
– Убийца! Душегубка!
Что? Поймали убийцу? Распрямляюсь, оглядываюсь и вижу Бориса Томакина, хозяина табачной мануфактуры. Он тычет пальцем в мою сторону. Недоумённо оборачиваюсь. Никого. Сердце обрывается. Он показывает на меня.
68Лайя
Мне снится
до весны уснувшая
лоза. Обвив древесный
ствол, она тихонько,
пядь
за пядью,
ввысь тянется, желая
быть ближе к солнцу,
но сучьев лес
и частокол ветвей
ей преграждают путь.
Мои ладони
трепещут, будто
листья на ветру,
а сердце
одно и то же повторяет: он
не пришёл ко мне,
он не пришёл,
он не…
Сердце —
жемчужинка моя.
Теперь оно —
живое, жаркое – лежит в его ладонях,
как в раковине.
Больно, больно…
Но где же он?
Как мне его найти?
Уверена я —
Фёдор не убийца.
Я видела:
на лёд упала Женя,
не виноват в том Фёдор,
ни при чём он.
Мне нужно всё исправить.
Нужно всё…
69Либа
Стремглав бросаюсь к дому. Я задыхаюсь. Такое впечатление, что сердце вот-вот разорвётся. Меня бьёт дрожь. Я должна поскорее вернуться к Довиду с Лайей и защитить их. У Довида есть оружие. Надеюсь, он знает, что нам делать.
Трясущимися руками барабаню в дверь. Она распахивается. Вбегаю в дом, с грохотом захлопываю её за собой и кричу:
– Довид! Довид, они думают, что это я! Они идут за мной!
– Кто? – Он бросает взгляд за окно. – Либа, о чём ты? Что случилось?
– Они увидели, как я положила на могилу венок… – говорю, едва отдышавшись. – Борис Томакин. – Я медленно оседаю на пол. – Он обозвал меня душегубкой. Довид, я испугалась и убежала, просто убежала… – Хватаю ртом воздух, сдавленно всхлипываю. – Что ещё мне оставалось делать?
– Они тебя преследовали?
– Не знаю. Я слышала шум… Да, наверное, преследовали. Может быть. А как я должна была поступить?
– Оставайся здесь, слышишь? Ни в коем случае не выходи. Я сам с ними поговорю.
Неверными руками Довид достаёт из брошенного в угол ранца револьвер.
– Надо рассказать обо всём кахалу…
– Не бойся. Побудь здесь. Я всё улажу.
– Довид, погоди!
– Что?
– Не хочу, чтобы с тобой приключилась беда… – По лицу градом катятся слёзы.
– Не бойся, Либа. – Глаза у Довида вспыхивают. – Я что-нибудь придумаю. Главное, оставайся внутри и не высовывайся. Всё будет хорошо, обещаю.
Он выходит. Захлопываю за ним дверь, на четвереньках подползаю к кровати, влезаю на неё и обнимаю Лайю, зарывшись лицом в подушки. Меня продолжает трясти. Время тянется медленно-медленно.
– Либа, что случилось? – шепчет Лайя.
– Меня преследовали…
– Кто? – Сестра рывком садится в постели, и я замечаю, что для этого ей потребовалось собрать все свои силы.
– Ложись! – шиплю я. – Тихо!
К счастью, она повинуется без слов.
– Так что стряслось?
– Уже неважно… Так и так нам конец.
– Медведи, да?
– Какие медведи? – Внутри всё обрывается.
– Те мужчины, что пришли к тяте. Они же медведи?
Ума не приложу, откуда ей это известно. Укрываю нас обеих с головой и шепчу:
– Лайя, расскажи всё, что знаешь.
И тут в дверь стучат. Я вздрагиваю. Меня расстреляют на площади? Поволокут в тюрьму? Будет суд?
– Либа, открой! Это я! – слышится голос Довида.
Пригибаясь, чтобы не увидели в окно, подскакиваю к двери и открываю. На пороге Довид, его отец и Шмулик-Нож.
– Ну что? – спрашиваю.
– Перехватили их по пути к вам, – отвечает господин Майзельс. – Убедили обратиться к приставу. Обвинять тебя в убийстве – это смешно.
– Что же нам теперь делать?
– Драться! – хрипло произносит Лайя.
Все оборачиваются к ней.
– Ты о чём, сестра?
– Так бы поступил наш отец, – тихо говорит она. – Он бы без боя не сдался. Нам надо доказать, что ты ни при чём. Им не удастся свалить всё на дубоссарских евреев. Пусть не рассчитывают, что мы безропотно поднимем лапки кверху. Женю никто не убивал.
– Как это? – восклицаю я и перевожу взгляд на гостей. – Да вы входите, входите.
Войдя, они запирают за собой дверь.
– Лайя, что ты такое говоришь?
– Женя на льду упала, я собственными глазами видела. И Миша тоже видел. Он со своим дядей Богданом отнёс её к ним домой. После чего она и пропала.
– Ты же говорила, что видела её потом у Ховлинов. Почему раньше мне всё не рассказала?
– Мне показалось, будто я её видела. Но там было много народу, поди разбери в такой толпе. А вот в том, что на льду осталась кровь, я уверена.
Мужчины переглядываются.
– Кто-то должен пойти и побеседовать с Богданом Сирко, – предлагает господин Майзельс.
– И в полицию сообщить, – кивает Шмулик-Нож.
– А они нам поверят? – спрашиваю. – Кроме слов Лайи иных доказательств нет.
– В любом случае будет драка, – говорит Довид. – Людей у нас хватает. Нельзя допустить погромов. Отправим дружины на улицы, на пристань, расставим охрану у каждого дома. Или предотвратим беду, или умрём, сражаясь.
– Сдурел? – возмущается Шмулик. – Надо просто рассказать людям правду, и всё утрясётся.
– Боюсь, Довид прав, – качает головой господин Майзельс. – В Кишинёве убито сорок девять евреев. А из-за чего? Из-за слухов о случившемся в городке, расположенном… Сколько отсюда до Кишинёва? Вёрст сорок? И ты всерьёз рассчитываешь образумить людей?
– Можно попытаться, – не сдаётся Шмулик.
– Можно, всё можно. А между делом лучше подготовиться к худшему. Если я правильно прикинул, нас больше. Либа, Лайя, сидите здесь. Довид со Шмуликом будут охранять дом, я пришлю им подмогу. Шмулик, если явится толпа, постарайся поговорить с ними, передай им слова Лайи. Я соберу кахал. Одних отправим дежурить на пристань, других – сюда, к вам. Я же пойду по домам. Нельзя допустить погрома.
Довид и Шмулик выходят. В надежде отыскать какое-нибудь оружие вытаскиваю из-под родительской кровати сундук. Обнаруживаю в нём остро отточенные ножи. Странные ножи: чёрные, кривые, похожие на когти. Тут же револьвер. Ножи отправляются в карман фартука, револьвер я затыкаю за пояс и выхожу из дому.