Берре Хасидим осталось мало, его смерть – огромное горе. Сейчас мне ясно, что не так уж важно, какой образ жизни я выберу: в мире множество разных зверей.
Ружьё в руках Довида дрожит, зрачки расширяются: медведь превращается в голого и окровавленного человека. Довид в ужасе вскрикивает.
– Что ты натворил?! – вырываю ружьё у него из рук.
Закрываю глаза. Я больше не могу сдерживаться. Тяжело дыша, опускаюсь на пол.
– Либа, тебе больно? Я тебя ранил? Но как?.. Не понимаю. Господи, кто это? Что происходит, Либа? – Он испуган и, похоже, собирается бежать без оглядки. – Сюда по берегу идёт толпа с факелами! Я немного их опередил. Боже, что же я наделал? Либа, что с тобой?
Протягиваю к нему руку и вижу то, что видит Довид: бурую шерсть и когти. Я слишком устала, чтобы бороться с медведицей. Превращение началось. Довид увидит всё своими глазами.
Девушку, медведицу и опять девушку.
Он переводит взгляд с меня на Рувима и обратно. Маски сорваны.
86Лайя
Кровь на полу,
а в красной луже —
человек-медведь.
Моя сестра —
медведица.
О, как она прекрасна и как сильна!
Я же – всего лишь птица, комок из перьев.
Закричать! Но как?
Сама не знаю.
Мне показалось было,
я вырвалась из клетки,
и вдруг – кровь, выстрелы,
избитая сестра, идёт погром.
Боюсь, мы все умрём, и с этим
ничего нельзя поделать.
Я не знаю,
как превратиться
обратно в девушку.
Я – птица,
творенье ветра и небес.
Что я могу одна?
Олеся и след простыл.
Пообещал вернуться
и стаю привести с собой.
Но обещанья чужаков
недорогого стоят.
Сестра одна на свете
крепко держит слово.
Мне остаётся
лишь вылетететь из хаты,
сесть на крышу и
по-лебединому
кричать гортанно.
87Либа
Голова Рувима лежит на моих коленях. Он ещё дышит, но тяжело, с присвистом. Дверь вновь открывается, и в дом входят родители.
– Мама! Тятя!
Сама не знаю, чего мне хочется больше, расплакаться или раскричаться. Перевожу взгляд с отца на мать и с матери на отца. Оба бледные, измождённые, какие-то загнанные. Позади маячит Альтер.
– Я их нашёл, Либа. Лебедь показал мне дорогу.
– Рувим! – ахает тятя. – Рибоно Шел Ойлам! Что тут случилось? Кто это сделал? – Он опускается на пол рядом со мной.
Альтер, тоже похожий на привидение, в ужасе падает на одно колено.
– Тятенька, его случайно ранили. Довид ничего не знал, решил, что на меня напал настоящий медведь.
– Так он был в медвежьем обличье? – Отец осматривает рану Рувима.
– Да.
– Сбегать за доктором? – спрашивает Довид.
– Если это ты его застрелил, то никуда отсюда не уйдёшь. – Альтер встаёт.
– Я же действительно не знал! – Довид твёрдо смотрит ему в глаза. – Вошёл в дом, увидел медведя, лебедя и Либу. Что я, по-вашему, должен был подумать?
Я уже и сама не знаю, что думать. Боюсь встретиться взглядом с юношей, которого люблю и который утверждает, что любит меня.
– Я схожу, – говорю тихо.
– В таком виде? – возражает Альтер.
Осматриваю себя. Рваное платье всё в крови и фруктовом соке.
– Ничего, – качаю головой. – Сейчас главное – спасти Рувима.
– Умоляю, позвольте мне, – просит Довид, потупившись. – Это моя вина. Я не хочу, чтобы Рувим умер. Меня послали в штетл предупредить, что сюда идут люди с факелами и оружием. Будет погром. Разрешите сбегать за доктором. А по пути я подниму тревогу. Заклинаю, отпустите меня!
– А если сбежишь? Почем мне знать? – не сдаётся Альтер.
Наши с Довидом взгляды скрещиваются. Я вижу в его зрачках одну лишь боль.
– Он не сбежит, – говорю.
– Ну, смотри, шпринца. – Альтер отпускает рукав Довида. – Ежели удерёт – это останется на твоей совести.
Сглатываю комок в горле и киваю.
– Послушай, Довид, – говорю, – то, что ты сегодня увидел… Понимаешь, люди не всегда то, чем они кажутся.
В голове эхом звучит мамин голос: «Ты сильнее, чем думаешь». В глубине глаз Довида сквозит понимание. Но есть и свирепость, уверена, что есть.
Глубоко вздохнув, Довид открывает дверь и бегом бросается со двора.
Стараюсь поудобнее положить голову Рувима и прошу Альтера:
– Вы не могли бы с ним посидеть? Мне надо поговорить с родителями.
Бородач с ворчанием сменяет меня, а я кидаюсь в объятия отца. Его плечи дрожат, он плачет. Мой тятя плачет? Неслыханно!
– Их больше нет, Либа. Все, все исчезли… Не осталось никого и ничего.
– Ты о ком, тятя?
– О Купели. Ребе уже… нифтар… скончался до того, как мы прибыли. После Кишинёва погромщики пришли в Купель. Схватили всех до единого, заперли в шуле и… В общем, не осталось никого, Либа. Дом спалили дотла. Шестьсот человек…
Молчу, точно громом поражённая. Матушка, тоже в слезах, обнимает меня.
– Тятя, послушай, дубоссарский кахал собирается дать отпор бандитам. Ты не можешь помочь Рувиму? – заглядываю ему в глаза, так похожие на мои собственные.
– Нет, детка. Даже обернись он медведем, ему с пулей не справиться. Да Рувим теперь и не сможет, сил не хватит.
– Значит, будем ждать доктора. Может быть, сделать отвар из целебных трав? – спрашиваю у Альтера. – Или перевязку? Какую-нибудь мазь?
– Шалфей, бессмертник и калина, Либа, – говорит мама, а сама бросается на чердак.
Лайя! Я же совсем про неё забыла! Интересно, сестра на крыше? Если там, матушка позаботится о ней лучше, чем я. Иду на кухню затопить печку и вскипятить воду для отвара. Отбираю нужные травы. Пока вожусь, сверху доносится гортанный матушкин клик. А ведь прежде я не раз слышала такие звуки, только не догадывалась, кто их издаёт.
Голос гулкий, даже несколько трубный и такой громкий, что кажется, сейчас сюда сбежится вся округа. Призыв звучит вновь и вновь.
– Что она делает? – подозрительно спрашивает Альтер.
– Лебедей зовёт, – отвечаю с невольной улыбкой.
– Лебедей? – рычит Альтер. – Рувим истекает кровью, а она решила покурлыкать с шипунами, из-за которых и пошло всё прахом?
– Ничего подобного! Ведь это лебедь помог вам найти моих тятю с мамой. Они не простые птицы. Моя сестра тоже лебедица, и ей нужна помощь родичей. Лайе плохо.
– Что с ней? – спрашивает тятя. – Она заболела?
– Так сразу не объяснишь… – отвечаю.
– В любом случае её семья – мы, – ворчит он.
– Но сейчас ей нужнее лебеди. Вас не было слишком долго, и здесь столько всего произошло!
– Тебе, смотрю, тоже досталось, Либа. Альтиш, ох, Альтиш, когда мы пришли в Купель… – Он качает головой. – Всё кончено, Альтиш, никого не осталось. Всё стало золой и пеплом. – Отец всхлипывает и прикусывает большой палец. – Выжили только вы с Рувимом.
Альтер, белый как мел, сидит на полу. Мне чудится, что дом окружили призраки из Купели, наполнив его своими воспоминаниями. Души сожжённых евреев, дымом поднявшиеся к небу.
Альтер встаёт и обнимает тятю. Оба плачут. Никогда прежде я не видела тятиных слёз. Он не плакал даже на похоронах. Внутри всё сжимается, словно меня ударили под дых. Не зная, что предпринять, иду на кухню и завариваю чай.
Неужели Дубоссары ждёт та же судьба и все мы нынешней ночью станем золой и прахом? Вновь наполняю чайник и ставлю на огонь. Прихватив ковшик с отваром и чистые тряпицы, возвращаюсь к Рувиму, смачиваю ему губы.
– Попробуй попить, хоть несколько капель, – приговариваю.
Намочив вторую тряпицу, прикладываю к ране. Рувим морщится от боли, по его телу пробегает судорога.
– Прости, Рувим, прости меня.
Он приподнимает веки. В голове бьётся одна-единственная мысль: «Не желаю, чтобы он умер!» Не знаю, как ещё сладится у нас с Довидом, но мне не хочется потерять Рувима. Он, Альтер и мой тятя – всё, что осталось от Купели, от отцовского рода. Мы – последние из Берре Хасидим.
В дверь стучат.
– Доктор пришёл! – кричу.
– Я спешил как мог, – в дом входит запыхавшийся доктор Полниковский с дочерью.
За ними – Довид. При виде него Альтер коротко кивает, Довид отвечает тем же и говорит, вопросительно глядя на бородача:
– Мне надо уходить, мужчины готовятся дать отпор погромщикам.
– Иди, – отвечает Альтер. – Хас ве-шалом, не дай Бог, случится то же, что в Купели. – Дыхание у него перехватывает, он умолкает.
Довид смотрит на меня. Чувствую – хочет что-то мне сказать, но он молча разворачивается и покидает дом.
– Я вскипятила воду, – говорю доктору. – И сделала отвар из шалфея, бессмертника и калины.
– Хорошо. Теперь все покиньте комнату. Я буду работать, а моя дочь мне ассистировать.
– Если что-нибудь понадобится, мы – рядом, – предупреждаю его.
Выходим на крыльцо и слышим хлопанье крыльев. На крышу опускается дюжина лебедей, за ними летят ещё и ещё. Сотня, не меньше! Лебединые крылья затмевают небо. Бросаемся к реке и видим идущих по берегу вооружённых людей с факелами. Человек пятьдесят. Они тоже потрясённо смотрят в небо.
На опушку выходят дубоссарские евреи в звериных шкурах. Вспоминаю матушкину историю о святой Анне-Лебедице. На миг мне кажется, что невозможное – возможно. Не успеваю глазом моргнуть, как люди начинают меняться: Иссер, сын башмачника, превращается в лиса, Хешке-Бондарь – в волка, реб Мотке-Молчун – в зубра, Шмулик-Нож становится филином, Пинхас Галонитцер – лосем, а Довид, мой Довид – медведем!
Сердце мучительно сжимается и… Наваждение спадает.
Передо мною – люди, просто люди. Мне же на мгновение открылось то, что скрывается в их душах. Я знаю и знаю, что они тоже это знают: мы выживем. Выживем потому, что быть евреем – значит сражаться за то, что тебе дорого.
Лебеди спускаются и окружают озверевшую толпу морем белых крыльев. Факелы летят на лёд. Вопя от страха и ужаса, погромщики поворачивают назад.