88Лайя
Как много лебедей!
Не сон ли это!
Они – повсюду.
Их крылья
затмевают небо.
Ещё летят! Ещё! Великолепно!
Я слышу голос матушки, она
с укором спрашивает,
отчего
они не прилетели раньше,
оставили меня одну на произвол судьбы.
«Нет! – говорю гортанно. —
Они мне помогали, и не раз».
Все смотрят на меня.
Хочу взмахнуть рукой,
но нету рук, есть только крылья.
И голос мой – не мой,
чужой и странный.
Однако лебеди, похоже, всё понимают.
«Когда я в плен попала,
то лебедь спас меня
и в дом родной отнёс».
Но мама недовольна:
«Почему же
никто из вас
не прилетел сегодня,
когда она впервые обратилась?
А может, Лайя,
то был не первый раз?» —
«Не первый». —
«Ох, дочка, сколько же всего
случилось,
пока мы с тятей
ездили в Купель».
Вперёд Дмитро выходит:
«Она с медведями сидела в хате.
Адель, мы не могли туда попасть». —
«Иначе говоря, – ярится мама, —
оставили родню свою в беде?» —
«Я не спускал глаз с Лайи».
Олесь! Он тоже тут!
«За годом год, и днём и ночью
был рядом я. Адель, не бойтесь,
ей ничто не угрожало. Поверьте,
я не забыл свой долг». —
«Неужто? И когда же
ты собирался ей показаться?» —
«А ты, Адель, войны хотела?
Хотела, чтоб медведи с лебедями
в бою схлестнулись?» —
сурово говорит Дмитро.
«Так мои дочери – разменные монеты
в твоей игре?» – У мамы голос
остёр как нож.
«Хватит вам! Довольно! —
кричу я трубно. —
Объясните лучше,
как мне обратно
человеком стать?»
Все смотрят на меня.
«Я ведь ещё не знаю,
как обратиться
вновь девушкой…»
89Либа
Стоим на берегу, наблюдая за убегающей толпой. Наши мужчины ликуют. Оглядываюсь на отца, но его лицо по-прежнему в слезах.
– Рано радоваться, – шепчет он. – Они вернутся.
– Но, тятя! Ведь Дубоссары спасены! – Я сжимаю его ладонь.
– На короткое время, зискэлех, – вздыхает он. – На очень короткое время.
Возвращаемся к дому.
– А ты знаешь, что Ховлины ушли? – спрашивает меня Альтер.
– Совсем?
– Вроде бы. Когда ты убежала, мы с Рувимом ринулись на поляну, чтобы разорвать их в клочки, однако там уже было пусто. Избушки пропали.
Недоверчиво качаю головой.
– Засохшее дерево плода не принесёт, – говорит Альтер. – Да, они вернутся. Это ещё не конец. Мы их не уничтожили, а только ослабили на время. Они переберутся в следующую деревню. Отныне бессарабским евреям не будет покоя.
– Нигде больше нам не будет покоя, – произносит тятя.
– Я собирался пойти по их следу, но Рувим и слушать не захотел, отправился за тобой, Либа.
– О чём это вы? – спрашивает тятя.
– Долгая история, – отвечаю.
– Очень долгая, – соглашается Альтер.
Уже подходя к дому, замечаю вышедшего из леса Довида. Нам с тятей надо многое поведать друг другу, но у меня есть более неотложное дело.
– Позвольте мне поговорить с Довидом наедине, – прошу тятю и Альтера.
Последний бросает на меня выразительный взгляд: мол, о чём можно разговаривать с убийцей? Я не обращаю на него внимания.
Мне есть что сказать Довиду.
Догоняю его.
– Довид, мы можем поговорить?
– Прямо сейчас? Не уверен, Либа. Понимаешь, я думал, ты в беде.
– Понимаю. Прости.
– За что?
– За то, что сразу не призналась. Я боялась сказать тебе правду. Если бы ты всё знал, то, вероятно… не выстрелил бы.
– Но я выстрелил. Убил человека. – Глаза у него испуганные, отчаянные.
– Ещё неизвестно, Довид. – Я слабо улыбаюсь. – Да и нет ни в чём твоей вины. Если уж начистоту, ты сегодня не только в него целился.
– Так там в лесу была ты? – он вздрагивает. – О Господи!
Кажется, его вот-вот стошнит. Он сгибается в три погибели и бормочет:
– Господи, Либа, я… я убийца…
– Довид, – говорю ласково, – успокойся. Ты же не знал. Я сама виновата, всё от тебя скрывала.
– Нет. – Он упрямо мотает головой. – Ничего подобного. Я – чудовище, зверь! Как теперь жить с таким грузом на сердце?
Невольно прыскаю со смеху. Довид смотрит недоумённо, на ресницах блестят слёзы.
– Что тут смешного?
– Довид, это я – зверь, – горько вздыхаю. – И останусь им до конца своих дней. Я врала тебе потому, что боялась сказать правду. Думала, узнай ты, кто я на самом деле… сразу меня бросишь. Я – медведица. Ты видел это собственными глазами. И не просто медведица, а дочь ребе рода Берре Хасидим. Ты считал, будто подружился с обычной девушкой, и мне очень хотелось обычного человеческого счастья. Хотелось любить и быть любимой. Именно так я себя с тобой и чувствовала, спасибо тебе. Мне казалось, будто я для тебя – драгоценнейшая жемчужина, которую только можно пожелать. Никогда этого не забуду.
– Либа, а как же иначе? Ты и есть жемчужина. Не только для меня, для всех в Дубоссарах. Ты нас спасла. Видела, что произошло, когда мы вышли к реке? С неба спустились десятки лебедей. Однако я почувствовал в себе ещё что-то, что-то странное…
Неужто звери, которых я видела, не были игрой моего воображения? Качаю головой.
– Воздух словно завибрировал, то ли от волшебства, то ли от другой какой силы. Я взглянул на небо, потом – на окружающих людей, и мне на минутку почудилось, что всё тело покалывает, и я смогу стать тем, кем захочу. Тем, кем потребуется. И больше всего на свете я захотел сделаться медведем. Быть достойным тебя. Затем на лёд опустились лебеди, люди загомонили, и наваждение спало, но я это чувствовал, Либа, всё было именно так, как ты говорила. Знаю, звучит безумно, однако теперь я верю, что невозможное возможно. Как же ты могла подумать, что я откажусь от своей любви? Ну да, сперва я опешил, конечно. Тем не менее это – часть твоей натуры, а я тебя люблю. – Он опускает голову и утирает рукавом слёзы. – Впрочем, я догадываюсь, что будущего у нас нет.
Он выглядит таким несчастным и потерянным.
– Довид, я…
– Нет-нет, я знаю, всё изменилось, – хрипло произносит Довид. – Просто хотел, чтобы ты поняла: мне не важно, что ты – медведица. Напротив, ты оказалась ещё прекраснее, чем я думал. Прекрасная и могущественная. Глядя на тебя, хочется верить, что однажды и я тоже смогу стать тем, кем нужно.
– Довид, прошу, посмотри на меня.
Он мотает головой. С нежностью поднимаю его лицо за подбородок. Мы смотрим друг другу в глаза.
– Я люблю тебя, Довид. Чтобы это осознать, потребовалось время. Зато сейчас сомнений нет. Мне достанет смелости драться за свою веру. А верю я в тебя, в нашу любовь и счастливую жизнь рука об руку. Нам предстоит нелёгкий путь. Неизвестно, выживет ли Рувим, что будет с моим тятей и всеми нами. Он стал ребе исчезнувших Берре Хасидим, а я – последняя в их роду. В самом буквальном смысле. Не знаю, захочет ли он возродить кехиллу из пепла, или Купель не оживить и на нас с ним род прервётся. И чем всё это обернётся для нас?
– Либа, ты правда так считаешь?
– Правда.
Тонко взвизгнув от радости, Довид крепко прижимает меня к себе.
– Либа, я на всё готов, лишь бы быть с тобой. Даже медведем стать согласен.
Закрываю глаза и улыбаюсь. Мои чувства к нему – единственное, в чём я твёрдо уверена. Бог весть, хватит ли моей любви, чтобы преодолеть все трудности, но попытаться стоит.
– Довид…
Он смотрит на меня.
– Спасибо тебе. За твою веру в меня. Не знаю, сумела бы я без неё обратиться, набралась бы храбрости спасти Лайю. Ты показал мне, что я достойна твоей любви. Без тебя я бы не стала тем, кто я есть.
Он смущённо отворачивается, щёки – мокры от слёз.
– Мой тятя нередко повторяет, что друг – это не тот, кто утирает тебе слёзы, а тот, с кем ты не плачешь. Ты, Довид, никогда не заставлял меня плакать.
Привстаю на цыпочки и целую его в губы.
90Лайя
Олесь
встает ко мне спиной.
Все его тело начинает
мерцать, как огонёк болотный.
Вдруг
в вихре пуха
возникает
юноша нагой.
У ног его остался
плащ из перьев.
Набросив
плащ на плечи,
он идёт ко мне.
«Всё просто. Надо, Лайя,
подумать о земле.
Забыть о небе, облаках
и ветре. Представить
зелёную траву и мох.
Почувствовать их
мягкость под ногами.
Забудь о крыльях,
думай о руках.
Не о полёте помни,
о паденье.
Ты падаешь.
То корни
Тянут
тебя
к земле».
В испуге под крыло
я прячу голову:
«Нет-нет, Олесь,
Я ни за что на свете
не буду думать о корнях». —
«Прости, я не желал тебя
обидеть или напугать.
Тогда подумай о том,
что ты в обличье девушки
любила.
О чём-то, что связывало крепко
тебя с землёй
и доставляло радость».