Я думаю о Либе.
О том, как вместе мы
смеялись и грустили,
как пели песни
или пили чай,
как она стряпала,
как по лесу гуляли,
как спали рядом. И как смело
она вставала на мою защиту.
Я думаю о башмаках.
О том, как здорово
по лесу пробежаться,
потом попить чайку,
о кружке тёплой,
что согревает пальцы
с морозца. Я хочу,
чтобы вновь были
пальцы у меня…
Да, пальцы.
Я чувствую,
что стала превращаться,
но по другому всё,
наоборот. Как будто тело
внутрь вбирает перья.
Становятся руками крылья,
а лапы удлиняются, растут,
и вот уже я на ногах стою:
высоких, тонких, человечьих.
Вокруг – вихрь перьев и воздух,
воздух, воздух.
Я – снова я.
Какое счастье
увидеть вновь
своё нагое тело.
У ног моих —
плащ белый с золотом.
Похож на матушкин,
но этот – мой.
И нет его прекраснее
на свете.
Оглядываюсь.
Все лебеди оборотились
мужчинами и женщинами.
Как я на них похожа
цветом волос и статью.
Все люди-лебеди стоят
и смотрят на меня,
а зорче всех – Олесь.
Я заливаюсь краской.
Жду, что в его глазах
мелькнёт та алчность,
которую встречала
во взгляде Фёдора.
Но нет.
Там только слёзы.
Как будто то свершилось,
чего он ждал всю жизнь.
Подхватываю плащ
и прикрываюсь,
с Олеся не спуская глаз.
Я – полудевушка, я – полуптица.
Я буду переменчивой, как ветер.
А эти люди-лебеди навеки
моею стаей и семьёю станут.
В родстве я, впрочем,
пусть не в кровном,
не только с лебедями.
Мой отец – медведь.
Хоть не родной,
зато любимый тятя.
А мама – легкокрыла,
и каждый день она иная,
не похожа на других.
Но что с того?
Во мне – всё это,
Я и в лебединой
и в медвежьей стаях,
они – во мне,
мы с Либой —
в них.
Где Либа?
Где моя сестра?
91Либа
Доктор Полниковский выходит на крыльцо.
– Я извлёк пулю и зашил рану. Парню повезло, жизненно важные органы не задеты. Теперь ему требуется покой. Он выкарабкается, хотя я должен буду проследить, чтобы рана не загноилась. Зайду завтра переменить повязку.
Тятя, Альтер и Довид благодарят доктора, долго жмут ему руку. Полниковские уходят, а мы возвращаемся в дом. Впрочем, Альтер зло поглядывает на Довида, словно говоря: ты у меня ещё попляшешь.
Рувим спит на кровати. Посмотрев на него, Альтер поворачивается к нам с тятей:
– Либа пообещала съездить в Купель, а теперь… Я ума не приложу, что теперь делать.
Тятя вопросительно приподнимает брови. Сдержанно киваю.
– Да, я согласилась. Однако… тятя, можно с тобой поговорить?
Отец открывает было рот, но Альтер опережает:
– Берман, у нас появился отличный шанс, второго такого не будет. В жилах Либы течёт кровь и медведей, и лебедей. Она вполне может стать во главе их стаи. Лебеди не посмеют её ослушаться.
– Что-что? – вскрикиваю, чувствуя заострившиеся клыки и когти. – Как вам такое в голову взбрело? И думать забудьте. Нельзя никого угнетать.
– Успокойся, Либа. – Тятя обнимает меня за плечи, но я высвобождаюсь из его рук.
– Не пойду я на такое! – Из моего горла вырывается медвежий рёв.
Зажмуриваюсь и представляю речную воду, омывающую тело. Потом открываю глаза и продолжаю:
– Ни за что не соглашусь порабощать других. Лайя – моя сестра. Лебеди – её народ, медведи – мой. Может быть, я и лебедям родня, это не имеет значения. Мы прежде всего – сёстры и всегда ими останемся. Ни у кого нет права указывать другим, что им делать. Не важно, кто ты и во что веришь. Вы, Альтер, должны понимать это лучше всех. Людей за их веру жгут в синагогах. Подчинив себе человека, распоряжаясь им, его не защитишь. Лайя – моя, а я – её, но это только потому, что мы любим и заботимся друг о друге. Сегодня лебеди нас спасли. Сами видели, их крылья затмили небо. Временами защитить – это значит отпустить на свободу, дать прожить жизнь согласно собственному разумению. Прежде я тоже думала, как вы, Альтер. Однако Лайя мне показала, что этот путь не единственный. Любить – значит доверять, а иногда любить – это найти в себе силы отпустить любимого.
Мой голос обрывается. Передо мной стоит Лайя. Сестра крепко берёт меня за руку. Я сразу начинаю чувствовать себя увереннее.
– Мне всё равно, как выглядит Лайя. Всё равно, какая кровь течёт в её жилах. Я её люблю, – улыбаюсь сестре. – И всегда буду её защищать, но лишь тогда, когда ей действительно потребуется моя помощь.
Прямо на мой нос опускается белое пёрышко. Запрокидываю голову и вижу лебедей, сидящих на краю люка в потолке. Они кивают головами, и для меня это очень-очень важно.
Матушка спускается с чердака, обнимает меня и говорит, повернувшись к остальным:
– Доня, я горжусь тобой. Твои слова придали мне смелости. За эти несколько часов я узнала от тебя больше, чем от кого бы то ни было. Я обязана кое-что исправить. Шестнадцать лет назад, – произносит она, глядя в глаза тяте, – ты вернулся домой и застал меня в постели с мужчиной.
Комната наполняется шорохами и возгласами.
– Тихо! – говорит мама.
Когда все умолкают, она продолжает:
– Берман, ты решил, что меня изнасиловали, и поступил так, как поступил бы любой муж и защитник. Ты убил того человека. Я испугалась и не смогла рассказать тебе правду. Сегодня при свидетелях признаюсь: я легла с ним по доброй воле.
Глаза отца темнеют. Все затаили дыхание.
– Он был моим суженым с самого рождения, его звали Алексей Данилович. И хотя я была счастлива с тобой, не смогла сказать ему «нет». Я изменила тебе. Всё это, – она обводит рукой лебедей и медведей, – случилось по моей вине. Ваша вражда и ненависть коренится в прошлом. Я должна была сказать тебе правду, но струсила. Не понимала тогда, сколько в тебе любви. Много лет назад я совершила ошибку, потому что по-своему любила Алексея и боялась признаться тебе в своих чувствах. Теперь же мои дочери показали мне, что такое настоящая любовь. Лайя – плод любви, но и Либа – плод любви. Нашей с тобой любви, Берман.
Она на миг умолкает, её глаза теплеют.
– Я люблю тебя, Берман, и буду любить до конца своих дней. Все эти годы я прожила с чувством вины перед погибшим Алексеем. Боль занозой сидела в моём сердце. Всякий раз, когда я смотрела на Лайю, я видела его. Не позволю своим дочерям жить в ненависти и пострадать из-за моей лжи. Может быть, я потеряла бы тебя, если бы призналась, что пошла с Алексеем по доброй воле, любя вас обоих. И Алексея я тоже могла потерять. Но кто знает, не выжили бы вы оба, наберись я храбрости. Дмитро, – обращается она к самому крупному мужчине-лебедю, – я обязана была исповедаться. Ради Алексея, ради памяти о нём.
Тот прикрывает глаза, по его скулам ходят желваки, на лице – такая боль, словно всё произошло вчера, а не шестнадцать лет назад. Олесь бросает моей матушке её плащ.
Она отходит в угол, приподнимает половицу, достаёт оттуда жестяную шкатулку и превращается в лебедицу. Как прекрасна моя матушка! Белое с жемчужным отливом оперение, сильные, грациозные крылья. Со шкатулкой в лапах, она взмывает к небу. Шкатулка раскрывается, и оттуда сыплется пепел. Ветер разносит его по округе, серый пепел падает на крышу хаты, на сад, на лес. В дом мама возвращается уже в человеческом облике. На её лице – слёзы и пепел.
Она опускается перед тятей на колени и склоняет голову.
– Сегодня я обернулась лебедицей в последний раз.
Мы все молчим, напряжённо ожидая отцовского приговора.
– Поднимись, Адель, – говорит тятя твёрдо и в то же время нежно. – Я бы никогда не поднял на тебя руки. Я всегда тебя любил и люблю. Мне потребуется время, чтобы простить, но я знаю, ты сказала правду. Знаю, на свете есть много разных любовей. Например, я люблю быть хасидом-медведем, однако и тебя, Адель, я люблю, вот почему отказался от своей истинной природы. Беда случилась по моей вине. Стремясь защитить жену, я поддался ослепляющей ярости. Если ты меня чему-то и научила за эти годы, так это держать в узде свой звериный нрав. Я понял, что в любом обличье могу быть тем, кем должен. Мне достаточно оставаться твоим мужем, твоим ребе и защитником. Но моей любви хватит на то, чтобы тебя отпустить. Прошу, Адель, не складывай крылья, не надо.
Мама падает к нему на грудь и целует его так жарко, что мы все невольно принимаемся улыбаться от уха до уха. Я горжусь своими родителями. Теми, какие они сейчас, и теми, какими они могут стать ради нас и друг друга. Горжусь сестрой, восхитительной лебедицей, которая, возможно, спасла всех нас, призвав стаю. В час великой нужды Лайя стала тем, кем следовало. А ещё я горжусь отчаянными дубоссарскими евреями. Моё сердце готово разорваться от нахлынувших чувств.
Тятя разнимает объятия, они с матушкой плачут. Он глядит на меня с Лайей, потом протягивает нам руки. Крупные, мощные, медвежьи. Я сжимаю его пальцы и впервые вижу в нём не просто отца, а ребе. Смелого и мудрого царя над людьми. Душа моя переполняется уважением.
– Вы обе мои дочери, – говорит он, не обращая внимая на шорохи над головой. – Неважно, какая кровь течёт в ваших жилах. – Он всё же бросает быстрый взгляд наверх. – Вы обе наследницы царских, святых родов и обе имеете право ими повелевать. Я в вас верю и готов гордиться вами. Я уже горд. – Он опускается перед нами на колени и кланяется.
Дмитрий сходит по лестнице. Дорожки слёз прочертили щёки. Подняв с пола плащ, он набрасывает его на плечи матушки.