— Я уезжаю, Костя… — прошептала она, изо всех сил закусив нижнюю губу.
— Как? — Петровский словно с размаху налетел на кирпичную стену, — куда? — он изумленно смотрел на Марину.
— Обратно, в Екатеринбург, — негромко ответила она.
Петровский сделал шаг назад. Окончательно вбитый из колеи этой новостью, он поднял на нее моментально опустевшие глаза.
— Но зачем? — просипел он. Марина вновь сглотнула.
— Мне было очень тяжело принять это решение, — сказала она, — но я понимаю, что так будет лучше, как бы плохо все ни казалось сейчас. Здесь я оставаться не могу. Слишком… — ее затрясло от вновь нахлынувших слез, — это слишком для меня! — Марина с огромным трудом закончила фразу.
— Марина, Марина, нет! — нижняя челюсть Петровского затряслась, — ты ведь сама не хочешь этого! Зачем? Зачем делать это со своей жизнью? Ты же можешь остаться! Я… если хочешь, я даже не буду больше к тебе лезть, но… но помогу, если только хоть что-то понадобится. Я… я… ты только не уезжай! — он в отчаянии посмотрел на нее, — я люблю тебя! — выкрикнул Петровский на весь подъезд.
— Раньше ты никогда так не говорил… — прошептала Марина, опустив полные слез глаза.
— Да потому что идиот был, черствый тупой идиот! — Петровский опять сделал шаг к ней.
— Костя… — Марина подняла руку, не подпуская его. Из ее глаз хлынули слезы, которые у нее уже не было сил сдерживать, — я очень тебя прошу, давай не будем опять ссориться и все усложнять… я знаю, что уйти сейчас будет правильно. Прости меня, но я не могу по-другому, просто поверь… ты — самое лучшее и самое болезненное, что было в моей жизни… — она стиснула зубы и зажмурилась изо всех сил, дрожа от душивших ее слез и всхлипывая вслух, не находя сил сдерживаться, — но нужно уметь остановиться, иначе всем будет плохо. Прости меня! — она разрыдалась в голос и, не в силах больше видеть его и продолжать этот разговор, шагнув назад, резко захлопнула дверь…
Петровский сделал медленный шаг вперед, а затем облокотился лбом о дверь квартиры. С той стороны было слышно, как плачет, сидя на полу, Марина. И он был уверен, что она знает, что он еще здесь, наверное, даже слышит его дыхание. Но она уже не откроет ему. Не откроет никогда, как бы ей, возможно, ни хотелось…
Он отошел от двери и, тупо глядя в пол, побрел вниз по лестнице.
Сев в машину, Петровский просто лег на руль. Он не знал, сколько времени так провел. Затем поднял глаза и посмотрел на свое лицо в зеркале. Руки сжались на руле так, что захрустели кости. Петровский стиснул зубы и, даже не вытирая хлынувшие из глаз слезы, закричал в голос. Ему было плевать, слышат его или нет. Вновь встретившись взглядом со своим отражением в зеркале, он со всего размаху ударил кулаком. Затем еще раз и еще. Лопнуло стекло, затем само зеркало с треском сломалось и упало в салон. Но Петровскому было уже все равно…
— Да нет, Серег, говорю тебе, фигня это все! — Юра отдал Сергею телефон, на котором был открыт сайт со списком потенциальных вакансий в Нобельске, — процентов девяносто — или «однодневки», или обманут или схема, типа возьмут на испытательном сроке, а потом выгонят по надуманным поводам…
— Что, в этом мире вообще не осталось ни честных работодателей, ни честных способов зарабатывать? — Макаров хмуро посмотрел на приятеля.
— А то ты раньше не знал! — Юра тяжело вздохнул, — потуги на первом курсе ничему не научили? Может зря ты так, Серег, с плеча? — он выразительно посмотрел на Макарова.
— Зря?! — Сергей сверкнул глазами, — ты уже забыл, куда приводят эти игры с законом и смертью? Вот туда и приводят: в тюрьму и на кладбище! Нет, увольте, больше я туда не вернусь!
— А ведь ты изменился, — заметил Юра, не сводя с Сергея взгляд, — хоть и не хочешь это признавать. Не знаю, дело в банде Петровского или в чем-то еще, но ты изменился, братан…
— Может быть, — Сергей равнодушно пожал плечами, — но одно я точно знаю: хватит с меня банд. И дело здесь уже даже не в принципах. У меня есть мать, Юра. Как она будет жить, если меня убьют или посадят? — он цокнул языком, тоже взглянув на Юру.
— Вот я и говорю: изменился, — кивнул тот, — даже рассуждаешь иначе…
— Может быть, — вновь коротко ответил Макаров.
— Кстати, все хотел спросить, — начал Юра после небольшой паузы, — того парня, ну… которого убили… — он немного замялся, зная, что Сергей знал погибшего паренька, — ведь не могли же из-за дел в универе? Что случилось, Серег, ты-то знаешь?
Макаров направил на Юру уничтожающий взгляд. Страшный взгляд, такого раньше у него не наблюдалось.
— Ладно, понял, не спрашиваю! — тот раздосадовано кивнул, — давай еще работу тебе посмотрим…
— Давай, — Сергей кивнул, мысленно вновь ловя себя на приступе злобы, — работают же люди как-то.
— Как-то работают, — Юра вздохнул и вновь открыл нужный сайт.
— Да ты что, не врубаешься? — выкрикнул Фролов, перегибаясь через стол, — кто еще это мог быть, подумай сам! Чел пережил девяностые, ответки от «откинувшихся» лет десять спустя не коснулись, а тут ни с того ни с сего протекли мозги на собственную тачку?!
— Не ори! — одернул Джамал, — понимаешь вообще, о чем чешешь на всю кафешку? — он сердито посмотрел на приятеля и добавил уже очень тихо, — с чего ты вообще взял, что Костян его пришил…
— А кто еще?! — Фролов наклонился к Джамалу и с жаром заговорил, — да это же было очевидно, что он все так не оставит! Он никогда ничего так не оставляет! Вы же знаете, как он ценил Славика… Славика убили. И вот… бам! У Алана «протекает башня»! Вы что, реально не врубаетесь? — Дмитрий переводил взгляд с одного приятеля на другого.
— Ну, не знаю, Димас, — задумчиво проговорил Соловей, — Костян, конечно, отпиленный, но чтобы замочить кого-то… это как-то уже чересчур…
— Ну, понятно, — Фролов кивнул, — а ты, Асхат, что думаешь? — он ткнул Асхата локтем в бок.
— Да ничего не думаю, — негромко ответил тот, — рад, что эта падла, убившая Славика, сдохла. А уж кто там его прикончил — дело третье. Хотя, конечно, мне тоже не верится, что это Костян…
— Третье дело?! — Фролов так и подскочил на своем месте, — да если все так далеко зашло, что он может с легкостью замочить человека, то…
Соловей громко кашлянул и сделал страшные глаза. Фролов осекся и поднял голову. Рядом с их столом стоял Петровский и сверлил собравшихся взглядом. Асхат, Джамал и Соловей тоже повернулись к нему, но все пока что молчали.
— Приятной трапезы, мужчины! — Петровский криво усмехнулся.
— Костян… — Фролов посмотрел на него исподлобья и сказал очень тихо, понимая, что он прекрасно слышал, что здесь обсуждалось: — скажи только честно, если мы тебе еще свои: это ты? — он буквально впился в Петровского глазами. Пару секунд тот молчал, а потом кивнул:
— Ну да, ты меня раскусил.
Фролов в ужасе округлил глаза и вжался в спинку дивана. Теперь ему стало по-настоящему страшно.
— Я не Костя, — продолжал тем временем Петровский, — я — жидкий терминатор, принявший его облик, знаешь про такого? Меня послали менты, чтобы я подобрался к вам под видом Костика и всех посадил… ну чего ты смотришь-то на меня? — Петровский опять очень зло ухмыльнулся и, пододвинув стул, сел.
— Ты же понял, о чем я, шутник! — Фролов наклонился к нему и понизил голос до шепота: — Алана ты замочил?
— Господи, как же вы меня все достали! — Петровский закатил глаза, — Фролов, ты туда же? Ты вообще соображаешь, какие вопросы задаешь? — он посмотрел на Дмитрия какими-то пустыми, буквально выцветшими глазами.
— Я соображаю, — хрипло прошептал Фролов, — а ты соображаешь?
— Фролов! — Петровский надвинулся на него, чем заставил еще сильнее вжаться в спинку дивана, — не забивай себе голову черт знает, чем. Ты реально считаешь, что я мог это сделать? — в его взгляде опять явственно считывалось безразличие, что теперь уже заметили все. Это было странно. И страшно одновременно. За эти годы они видели многое в этом взгляде. Такое, что их всех пугало: животный азарт, ярость, ненависть… но впервые в этом взгляде читалось безразличие. И от этого становилось совсем жутко…
— А я не знаю, Костик, — честно ответил Фролов, — на первом курсе ты запросто прессуешь «решал» с четвертого. На втором приходишь и облагаешь налогом наш ЦИТ. На третьем под твоим руководством разносят целый район… — он посмотрел Петровскому в глаза и очень тихо закончил: — одному дьяволу известно, на что ты можешь быть способен на четвертом…
— Вижу, про бога ты и не вспомнил, — Петровский со странной задумчивостью посмотрел куда-то в потолок, а затем вновь направил взгляд на Фролова и жутко, совсем неискренне ухмыльнулся: — а страшно, да, Фролов? Ведь впереди еще и пятый… — произнес он зловещим шепотом.
Повисла гробовая тишина, нарушаемая лишь негромкой музыкой, игравшей в кафе. Пару секунд Петровский смотрел на притихших друзей. А затем откинулся на спинку стула.
— Так, если страшилки на ночь закончены, может, поговорим о делах? — он прищурил один глаз, — мне казалось, меня за этим позвали?
— Костик… — Соловей с озабоченным видом посмотрел на него. Все остальные тоже были крайне серьезны, — Костик, ты вообще в порядке? Извини, брат, но выглядишь хреново…
— Сплю плохо, — коротко ответил Петровский, — а как засну, кошмары. Чушь всякая. И опять эти гребаные пауки. Но вы же все равно не знаете, к чему они снятся… — он фыркнул, — короче, в порядке я, не выноси мозг. Фролов, у тебя там была какая-то идея, как нам выйти из финансовой задницы. Мы тебя внимательно слушаем…
Дмитрий окинул взглядом собравшихся и, посмотрев на Петровского, начал:
— Короче, Костик, смотри, у меня с недавних пор появился доступ в один архив нашего факультета. Тот, где хранятся дипломы студентов, начиная года с девяносто шестого, не меньше…
— Продолжай, продолжай, — Петровский закивал, показывая, что слушает. Остальные тоже внимательно смотрели на Фролова.
— В общем, прошел слух, что вскоре большую часть будут утилизировать, до какого года — не знаю, не спрашивай, — продолжал Дмитрий, обращаясь в основном к Петровскому, — бред, но даже дипломы под утилизацию будут подсчитываться ответственным лаборантом…