ы разбежались, вы сами решили! Разбежались окончательно. Больше нет не только «сети». Но и вообще нас. Конец истории…
Петровский запустил окурок в окно и просто сполз вдоль стены прямо на холодный кафель. Фролов смотрел на него со смесью жалости, обиды и страха. Нет, были вещи, которые он был не в силах понять. И сейчас, как ни старался, даже зная, что тогда произошло, он не находил Петровскому оправданий. И не знал, как жить дальше после всего, что было…
— Мне жаль, что все так закончилось, — негромко произнес он, — но и ты тоже виноват…
— Фролов, вали а! — Петровский разозлился окончательно, — ты уши свободные нашел, я не пойму? Я тебе сказал: все! Вы считаете меня врагом, считаете, что я вас использовал, ваше право. А мое право отныне считать вас посторонними людьми. Еще вопросы? — он с презрением взглянул на Фролова.
— Посторонними, — Дмитрий горько усмехнулся и посмотрел в окно, — да нет, Костя, мы теперь повязаны кровью. И до конца жизни… — его голос дрогнул, — и назад пути нет…
— А его никогда нет, — бросил Петровский и закурил еще одну сигарету, — давно пора было это понять. И сейчас не будет, не надо мне тут плакаться и искать компромиссы. Не будет вам никаких компромиссов. А мне они вообще не нужны. И вы все не нужны…
Он снова демонстративно отвернулся от Дмитрия. Фролов лишь покачал головой.
— Не бывает так, чтобы человек был всегда один. Чтобы ничего не чувствовал. Я знаю, что тебе больно…
— Фролов, ты МРТ?! — Петровский сверкнул глазами, — откуда тебе, на хрен знать, что я чувствую! Иди со своим сочувствием к кому-то, у кого эти чувства есть вместе с тем, что вы, клоуны, зовете душой! У меня нет ни того, ни другого! — он ткнул в сторону Фролова тлеющей сигаретой и вновь отвернулся.
Дмитрий покачал головой и очень грустно улыбнулся, почти сквозь слезы, которые опять подступили при одном взгляде на сидевшего на полу Петровского.
— Тебя не изменить, потому что ты сам не хочешь, — очень тихо сказал он, — думаешь, ты сильнее других, потому что давишь в себе человечность? Травишь жалость, любовь, желание прощать… нет, — он покачал головой и печально уставился в окно.
— Фролов, ты сам правильно сказал: не хочу! — с надрывом произнес Петровский, закрыв лицо рукой, — а если не хочу, что ты мне навязываешь? Я имею право на свободу выбора, согласен? Если согласен, прошу тебя, Дима: уйди! — он посмотрел на бывшего приятеля глазами затравленного зверя. Фролов тоже смотрел в глаза. С жалостью и отчаянием от того, что помочь здесь уже ничем нельзя…
Перед тем как уйти, Фролов все же обернулся и опять посмотрел на Петровского, который все также сидел на холодном и грязном полу, меланхолично куря сигарету…
— Скажи честно: промазал тогда? — негромко спросил он, собравшись с духом, — или все-таки пожалел отца?
Петровский медленно поднял на него глаза. Дмитрий стоял в дверном проеме и, не моргая, смотрел на него. Пару секунд продолжалась эта игра в «гляделки». Затем Петровский ухмыльнулся и выдохнул дым.
— Что, Кротов что-то нарыл и рассказывает про меня гадости новым друзьям? — осведомился он, стараясь придать голосу как можно больше презрения.
— Кротов мертв, — коротко ответил Фролов, опустив глаза, — скончался от передозировки четыре дня назад…
Петровский посмотрел на Дмитрия. По взгляду Фролов понял, что он не знал.
— Не, я не причем! — Петровский истерично расхохотался, даже не зная, что еще сказать в такой ситуации.
— Да все мы причем, — Дмитрий покачал головой, — столько людей полегло, господи… — он схватился за голову, едва не расплакавшись опять, — мы же и впрямь гребаная банда!..
— Дошло? — Петровский посмотрел на него с нескрываемым злорадством, — а что, если бы все понял сразу, было бы иначе? Или считал, что останемся чистыми? Выйдем сухими? Все имеет свою цену, Дима! — Петровский оскалился, — а вы только ныть и обвинять и можете. Я думал, вы другие. А вы такие же, как все…
— Я не собираюсь тебя обвинять, — выдохнул Дмитрий, борясь с приступами тошноты, — мы все виноваты. Мы принимали решения, каждый из нас. И даже не поинтересовались твоим прошлым перед тем, как встревать во все это. Вся эта кровь на всех нас…
— Ужас какой… — Петровский скривился в абсолютно ненормальной гримасе, — сделку с дьяволом заключили… а дьявол — стало быть, я! — он вновь зашелся хохотом. Фролов лишь покачал головой, глядя на бьющегося в истерике Петровского.
— Ты все-таки не ответил, — негромко напомнил он.
— А тебе-то зачем? — Петровский фыркнул и выбросил в окно очередную сигарету, — все пытаешься найти во мне что-то, что принято называть «человеческим»?
— Нет, — Фролов с грустью посмотрел ему в глаза, — делаю, что и обычно. Пытаюсь тебя понять…
— Все равно не сможешь, — на этот раз Петровский не истерил и не издевался, он был серьезен, — но, если так уж зудит, попробую кое-что объяснить, все равно уже все пронюхал, хуже не будет. Садись рядом! — он указал глазами на пол рядом с собой.
Пару секунд поколебавшись, Фролов вернулся внутрь, а потом, наплевав на все правила гигиены, медленно опустился на пол рядом с Петровским. Тот даже не смотрел на него. Дмитрий тоже молчал.
— Руки дрожат, — негромко произнес Петровский, глядя в потолок, — каждый раз, когда… и Постовалова когда, тоже дрожали, — он горько усмехнулся и покачал головой, — как мне дать однозначный ответ на твой вопрос? — он посмотрел на сидевшего рядом Фролова, — я шел убивать, это да. А руки дрожали… — Петровский вздохнул, — хрен его знает, от страха, от злости или от того, что было хоть немного его жаль… а может, все сразу, а? Ты мне скажи, Фролов! — предложил он, криво усмехнувшись.
— Я не знаю, — дрожащим голосом ответил Дмитрий, — я никого никогда не убивал. И не хочу…
— А может, и я не хотел, — Петровский равнодушно пожал плечами, — но тогда это казалось правильным. Тем не менее, мой отец жив, как ты уже, наверняка, знаешь. После всего, что сделал. Жив и я. А моя мать — нет. И Постовалов тоже… — Петровский покачал головой, — они же никому ничего плохого не сделали. Просто мешали не тем людям. Что, Дима, все еще веришь в справедливость и человечность после того, что знаешь?
— Костик, ну это же дико! — воскликнул Фролов, закрыв лицо руками, — нет, я даже тебя, может, мог бы понять… но родного человека! Как?
— Родня. Семья. Дружба. Любовь, — произнес Петровский, делая большие паузы между словами, — такие же условности, забываемые людьми, когда помнить все эти ими же выдуманные нормы невыгодно… — он посмотрел на Дмитрия, — просто это не принято признавать. Ну, сам посуди: даже последний лох никогда не признается даже наедине с собой, что он лох. Ведь это страшно признавать. То же и со всем остальным. Люди склонны делать то, что хотят. И в гробу они видали эту несуществующую мораль и нравственность…
Повисла тишина. Дмитрий не находил слов. Он не был к этому готов. Петровский был прав: даже если это правда, он не был готов признать и принять такую правду…
— А может, просто белка! — неожиданно произнес Петровский, — знаешь, он ведь и сам был не дурак пустить «белый» в нос… башку оторвало от кокоса, он и… — Петровский сделал жест рукой по воздуху и опустил голову вновь, — да какая разница. Я уже говорил: всем плевать на причину. Главное: что сделано. А что сделано, Дима, ты, увы, теперь знаешь. Только не надо теперь меня жалеть. Я не просил. Не все, Фролов, хотят, чтобы их жалели, понимали и даже любили… я вообще в эту х…ю не верю. Меня, вероятно, любила только одна мама. Но ее нет…
Петровский замолчал. Дмитрий, несмотря на просьбу не жалеть, смотрел с нескрываемой жалостью. Теперь он понимал: перед ним просто больной, поломанный человек, которому не помочь, как бы того не хотелось. Потому что он сам не хочет, чтобы ему помогали…
— Где он? — зачем-то спросил Фролов, — ну, твой отец?
— А мне почем знать? — Петровский скривился, как от зубной боли, — мы больше не виделись с того дня. Ну, хата, бабки, место в ВУЗе, это все от него, ты, наверное, догадался, — он посмотрел на Фролова, — если честно, думал, он и меня грохнет, эта с…а же и меня ненавидела! — в глазах Петровского появилась горькая и отчаянная злоба, — может, откупиться решил, может, еще что… хотя ему ли не знать, что прощение — такой же миф, как любовь… — Петровский сплюнул на пол, — не знаю. Факт в том, что он, сам того не желая, сделал мне величайший подарок. Такой, который не смог бы сделать даже тот, кто любит. А тот, кому плевать, выходит, может. Такое вот хреновое чувство юмора у жизни, Дима! — Петровский совсем невесело рассмеялся и похлопал Дмитрия по плечу.
— Боюсь, опять не понимаю тебя, Костя, — проговорил Фролов, глядя перед собой, — что за подарок?
— Он сделал меня тем, кем я стал, — спокойно ответил Петровский, — если бы не все то дерьмо, что натворил мой обожаемый папаша, никогда бы мне не быть таким. Ненависть и террор ломают, либо рождают колоссальную силу, — он посмотрел Фролову в глаза, — мощный мотиватор, если в тебе есть стержень. Знаешь, я как-то смотрел фильм по телику. Короткий, вполне проходной, но для меня, — Петровский ткнул себя пальцем в грудь, — это вещь с большим смыслом. Потому что мне близка эта тема. Завязка тривиальная: у девицы ломается тачка на дороге посреди леса, куда она едет, откуда и зачем, пока неясно. Можно предполагать, что к мужу, там в воспоминаниях показывают их знакомство и совместные веселые посиделки, — Петровский ухмыльнулся, — разумеется, она немедленно становится жертвой маньяка, который притаскивает ее в свое логово, где пытает и убивает всяких там людей…
Петровский замолчал, выжидающе глядя на Фролова.
— И? — не понял тот, — причем здесь какое-то дурацкое кино про тупую девку и маньяка?
— Да нет, Фролов! — Петровский расплылся в усмешке, — она совсем не тупая. Спустя некоторое время девка сбегает, маньяк, естественно, за ней по пятам. И вот тут… — глаза Петровского сверкнули, — он сам превращается в жертву, потому что девочка совсем непроста… она так дает ему прикурить, что жалеть начинаешь уже маньяка, а знаешь, в чем дело? Ее муж — садист и психопат, даже страшнее того типа, что преследовал ее в лесу. Он ей дома устроил что-то вроде лагеря выживания: пытал, избивал, подвергал немыслимому насилию, — Петровский покачал головой, — никакой жалости. Никакой любви. И все это под гребаным благовидным предлогом, он хотел научить ее быть сильной, как же… он тупо получал удовольствие от страданий, он сам — чертов маньяк… — Петровский сделал глубокий вдох и продолжал: — короче, в конечном счете девка поняла, что сострадания она не дождется. Что единственный выход для нее — реально научиться. Стать сильнее, чем муж-садист. Она стала, — глаза Петровского сверкнули, — и выжила, потому что смогла стать сильной и признать правду: никто не пожалеет и не спасет…