Игры в Хорезме(продолжение)
«Физическая академия в Танаисе зарегистрировала незначительное повышение радиоактивного фона».
I
На следующий день уже после заката солнца два монгола остановились у ворот постоялого двора. За последний год ворота не раз и не два вышибали и срывали с крюков. Доски были набиты в два, а кое-где и в три ряда, так что ворота напоминали латаный-перелатаный халат какого-нибудь базарного попрошайки. Сейчас ворота были заперты изнутри. Над входом горел тусклый фонарь, подвешенный к металлической скобе. Несмотря на сложные времена, хозяин сумел разжиться генератором – из-за глинобитной ограды доносилось его негромкое тарахтенье.
– Открыть ворота! – крикнул один из монголов и с такой силой ударил кулаком, что одна из досок треснула. Тут же внутри послышалась приглушённая возня, сдавленный испуганный шёпот, и наконец одна половинка ворот со скрипом отворилась. Монголы, ведя за собой вьючных лошадей, въехали во двор. Хозяин, толстенький, чернобородый, изрядно облысевший армянин, кинулся подержать стремя нежданному гостю. Но тот бесцеремонно оттолкнул блюдолиза. Монголы легко спрыгнули на землю. Оба они были высокого роста – прежде хозяин никогда не видал среди степняков таких великанов.
– Комнату в стороне от прочих, – приказал здоровяк-монгол.
Одеты они были так, как одеваются монголы: в синие чекмени, в шапки с лисьими хвостами, на ногах – чутулы. Лица у путников были тёмные, обветренные, с одинаково узкими, будто заплывшими глазами. Что-то странное было в этих лицах, но в тусклом свете горящего у ворот фонаря разглядеть гостей получше хозяин не мог. К тому же перед повелителями Вселенной лучше всего стоять с низко опущенной головой. Не поднимал хозяин глаз и тогда, когда поднимался по лесенке наверх, показывая дорогу. Монголы топали следом и сами тащили наверх огромный кожаный чувал. Наверняка мешок полон добычи – золотых украшений и прочего добра, награбленного в Хорезме. Говорят, монголы вспарывают убитым животы, чтобы отыскать в кишках проглоченные драгоценности. Гости скинули чувал на пол, и, как показалось хозяину, – или в самом деле только показалось? – кожаный мешок издал тихий стон.
– Накорми лошадей, а нам сюда наверх подай окорок и бутыль вина, – приказал один из монголов и захлопнул дверь перед носом армянина.
Тот ещё несколько секунд стоял совершенно ошарашенный. Вообще-то монголы никому не доверяют присматривать за своими лошадьми, но коли багатур приказал, то хозяин все исполнит как надо. Армянин спустился вниз и осмотрел лошадей – они были все в пене и явно притомились в пути. И были это не низкорослые монгольские лошадки, выносливые и неприхотливые, а превосходные арабские скакуны. Хозяин поскрёб в затылке. Но опять же все его размышления свелись к тому, что надо исполнить приказ, а не раздумывать, почему заезжие такие верзилы и почему лошади у них арабских кровей, и почему сами они втащили наверх свой чувал, а не велели позвать слуг, и почему этот чувал стонал человеческим голосом.
II
Тем временем в комнате Логос сдёрнул с лица латексную маску. Такие маски обожают использовать во время праздника дурака в феврале или во время шутовских шествий, а ещё чаще – в июньские Иды. В этот день очищался храм Весты, а музыканты устраивали свой праздник, все разгуливали в нелепых одеждах, женщины – наряжённые как мужчины, мужчины – в женских нарядах, все в масках, с флейтами, и повсюду царило веселье и шутовство.
– Хозяин ничего не заметил? – спросил Икел, сдирая с лица свою маску и громко отдуваясь.
– Не заметил. Надеюсь.
– На крайний случай, у нас есть золотая пайца Триона.
Логос распутал завязки чувала. В нос ударил запах фекалий. Кряхтя и ругаясь, Трион выбрался наружу и на четвереньках пополз к кровати.
– Может, Триошу лучше просто убить? – предложил Икел, с улыбкой глядя на пленника и бывшего союзника, которого он предал, как прежде предал императора Руфина. Но предательства эти получались сами собою. Как побочный эффект при достижении важной цели. Сам Икел даже мысленно не произносил слово «предательство». Он всего лишь делал то, что должен был делать.
– Я доставлю Триона к Элию, – сказал Логос. – Пусть тот его судит.
– Трудноватое задание, – вздохнул Икел. – Убить проще.
Тут он заметил, что светлые волосы Логоса сделались какого-то странного красного оттенка. Не мог же Логос их покрасить. Или показалось? Или лампа дрянная? Икел все же спросил. Логос подошёл к осколку зеркала, что висело в простенькой деревянной рамке на стене.
– Это начало метаморфозы. Я облучился, когда вытаскивал из вашего «толстяка» заряд. Подозреваю, что схватил очень много.
– Ты умрёшь? – голос Икела звучал равнодушно. После того как они удрали из городка Триона, его ничто больше не волновало.
– Изменюсь. Только не знаю, как. Могу ослепнуть. Такое бывает: я слепну и вижу другой мир. Там темнота заменяет свет, а света нет вообще. Не знаю, есть ли там время, а если есть, течёт ли оно прямо или движется по кругу.
– А… – только и выдохнул Икел.
В это время раздался стук в дверь.
– Под кровать! – приказал Логос Триону, пнул того в бок и принялся спешно напяливать латексную маску.
Икел предпочёл больше не рядиться, завалился в одежде на кровать и отвернулся к стене. Запихнув чувал вслед за Трионом под кровать, Логос распахнул дверь. Хозяин стоял на пороге, слащаво улыбаясь и держа в руках поднос со свиным окороком и бутылью вина.
– Все, как велел господин, – забормотал хозяин, пристально оглядывая комнату.
Логос выхватил у него поднос и приказал:
– Проваливай!
Только теперь хозяин заметил, что губы монгола не шевелятся, когда тот говорит. Это его так поразило, что он даже не осмелился задать вопрос о плате.
Дверь захлопнулась, а хозяин все ещё стоял в коридоре и яростно скрёб затылок.
– А вы глупые ребята, – захихикал Трион, выползая на четвереньках из своего укрытия. – Из вашей затеи ничего не выйдет. Уж это я вам обещаю. Сильнее Чингисхана сейчас в мире нет никого. И потому умные служат ему.
– Да, я глуп, – согласился Логос, – ибо не понимаю, почему боги не уничтожили этого мерзавца за его фокусы.
– Нам неведомы замыслы богов, – отозвался Трион. – Может быть, напротив, боги хотели, чтобы я сделал то, что я сделал. И это было даже предсказано. Вспомни Эсхила и его «Прикованного Прометея»:
«Огонь найдёт он гибельней, чем молния,
И грохот оглушительнее грома гроз»[45].
Быть может, я и есть Прометей? Да, да, я – Прометей! Я – бог! – От этого внезапного открытия Трион пришёл в восторг. Он истерически хохотал и хлопал в ладоши.
– Бог? – с сомнением переспросил Логос. – Ты – бог? Что ты знаешь о богах?!
– Боги умны, а люди глупы. Минуций говорил, что больше всего на свете ненавидит глупость. Иметь дело с глупцами ужасно. Глупость, как энтропия, возрастает в мире.
– Глупость возрастает… – повторил Логос.
Он выдохнул и стал наблюдать, как струйка его дыхания смешивается с воздухом. И что-то в этом процессе ему очень не понравилось. Он нахмурился и спросил сам себя:
– Но почему?
Трион решил, что этот вопрос задан ему.
– Все поставлено на службу толпе. А идеалы толпы примитивны. Бот если бы Руфин осмелился стать тираном!..
Логос выставил перед собой ладони заборчиком и дохнул. Несколько минут он сидел с закрытыми глазами, пальцы его слегка подрагивали. Трион тоже перестал разглагольствовать и молча наблюдал за странными движениями своего похитителя. А тот с силой втянул в себя воздух…
– Нет! – заорал Трион и схватился за голову. – Не смей! Это моё, моё! Не отдам!
А Икел, резавший тем временем ветчину, уронил нож, потому что пальцы сами собой разжались, и на мгновение позабыл все – и что перед ним сидит бывший гладиатор Юний Вер, и что мать этого Вера служила когда-то в когорте «Нереида», а он, Корнелий Икел, командовал этой когортой. И то, что когорта эта утопилась в колодце в полном составе, – он позабыл тоже. И то, что теперь наконец он глотнул амброзии и сравнялся с теми, кто предпочёл умереть, но не убивать, – тоже забыл. Забыл даже, как держать нож и как резать ветчину. Он беспомощно оглянулся, зачем-то посмотрел в окно, но не мог вспомнить, что окно называется окном. Не мог понять, почему за окном темно. И что такое ночь, и будет ли завтра рассвет…
Тут Логос выдохнул. Икел тут же поднял нож и принялся резать ветчину, почему-то непрерывно повторяя:
– Окно, окно, окно…
Он сообразил, что через несколько часов тьма рассеется и они отправятся в путь. Но не мог вспомнить, как называлась когорта, которой он когда-то командовал и которая погибла так странно.
А Трион сидел за столом, уронив голову на руки, и плакал. Но это не был детский требовательный плач, который всe утро оглашал сады Хорезм-шаха. Это был злой плач униженного человека.
– Ты украл у меня идею. Я придумал, как сделать новую бомбу, а теперь я ничего не помню… Ничего…
А потом он закричал от боли и схватился за живот.
– Что с тобой? – спросил Логос, но не повернул головы и продолжал разглядывать свои ладони, будто видел на них, как в зеркале, что-то необыкновенно интересное.
– Бо-ольно… – прошептал Трион побелевшими губами.
Логос очнулся от своих мыслей и внимательно посмотрел на Триона.
– Ничего страшного. Боль скоро кончится. Это я тебе обещаю. – Он наконец разомкнул ладони, положил руку на плечо физику, и тот почувствовал странную лёгкость, невесомость во всем теле. И боль тоже стала лёгкой, невесомой. Нет, она осталась, но её уже можно было терпеть.
ГЛАВА VИгры в Северной Пальмире
«Не только Киев, но и Москва, и Новгород Великий отрицательно относятся к союзу Готского царства с Римом».
I
«Гаю Элию Перегрину Норма Галликан. Привет.
Пишу тебе уже не из Рима – с Крита. С осени меня держали на Пандатерии – местечко отвратительное, как ты знаешь. Но потом (я узнала: Валерия заступилась) перевели сюда. Приехала только вчера. Вещи раскиданы. Домишко – дрянь. Денег – сестерциев сто, не больше. Со мной только мой маленький Марк. Ни прислуги, ни друзей, ни знакомых – вообще никого. Соседи даже не пришли проведать. Но кто-то оставил у порога кувшин с молоком. Стала спрашивать, кто? Не сознаются. Боятся.
Не из-за денег пишу или из желания пожалобиться. Нет. Пишу для того, чтобы сообщить: Элий, я по-прежнему твой друг и преданный союзник. Что бы обо мне ни говорили, какие гадости ни писали – я с тобой против Бенита до конца. Впрочем, не знаю, пойдёшь ли ты до конца. Но я пойду. И уверена – Бенит не выстоит.
Выслали меня за мои статьи в «Вестнике старины» да ещё за то, что отказалась дать присягу на верность Бениту. Остальные сотрудники моей клиники согласились. Я – нет. Они заявили, что сделали это ради больных. Но я не могу. Исполнители разбили все вещи у меня в доме и разорили таблин в клинике и библиотеку. Я смотрела, как они уничтожают отчёты. Элий, ведь они – бывшие гении! Так почему же такие скоты?
«В последнее время рукописей развелось слишком много, – усмехаясь, сказал мне человек в чёрном, тоже гений. – Сначала Кумий оскорблял Рим своими мерзостными сочинениями, теперь – ты. Все вообразили себя литераторами. Многовато стало любителей портить бумагу».
«Гений, – сказала я ему. – Ты умрёшь, как человек. Так зачем же ты уничтожаешь наш человеческий мир?»
А он расхохотался мне в лицо.
«Я умру как гений. То есть навсегда. И вашего человеческого мира нет. Есть мир богов. А людям разрешили немного напакостить в вестибуле. И знаешь почему? Потому что этот мир богам больше не нужен. Они выбросили его на помойку. А зачем беречь выброшенное на помойку, скажи? Ты бережёшь старое платье, которое выбросила на помойку? А?»
Был ещё такой человек – Марцелл. Он выманил у меня рукопись статьи и передал…»
Эта последняя незаконченная фраза была вымарана, но не слишком тщательно – при желании её можно было прочесть. Или догадаться, куда передал рукописи Нормы «человек Марцелл».
«Знаю, письмо придёт уже после того как ты узнаешь о моей ссылке из вестников. Мы, оба изгнаны из Рима – ты и я. Но не отвергнуты Римом. Нет, не отвергнуты.
Элий отложил письмо. Взял стило, чтобы писать ответ, и не смог. «Отвергнуты Римом…» Норма будто кинжалом полоснула по сердцу. Ведь она знала, что пишет и кому. Намеренно написала, дабы причинить боль. Чтобы ему стало больно так же, как больно ей. Он прекрасно понимал и мотив, и порыв. В его возрасте многое можно научиться понимать. Даже слишком многое. По греческим понятиям он приближался к возрасту акме. То есть к своему расцвету. По римским представлениям он был ещё молод[48]. Он сам от себя чего-то ждал. Чего-то такого, чего прежде никогда не мог совершить. И заранее удивлялся своему будущему свершению.
И Норме Галликан он все-таки ответил. Хотя и не в тот же день.
II
Несколько минут Квинт наблюдал, как Элий тренируется в гимнасии с новичком Гесиодом. Парень был молод и силён. Но рядом с Элием казался неуклюжим. У Элия руки буквально летали. Гесиод двигался медленно, едва-едва. Но этот парень выйдет на арену только осенью. Когда Элий уже не будет драться. Никого из нынешних бойцов Элий тренировать не стал бы.
Гимнасий в доме был хорош, впрочем, как и все в этом доме. Мозаики на стенах, мраморные колонны портиков с капителями коринфского ордера. И песок на полу – яркий, речной.
– Рука свободнее! – в который раз крикнул Элий, легко отбивая удар Гесиода. – Рука расслаблена. А у тебя она закрепощена.
– Да я так и делаю… – пожал плечами Гесиод. – Это сейчас у меня не выходит, потому что я бью вполсилы.
– А ты бей в полную силу. Как на арене.
Элий снял защитный шлем, провёл ладонью по лицу. И тут Гесиод ударил. То есть не на самом деле, а вроде бы как в шутку, видя, что «учитель» расслабился. И тут же получил в грудь так, что отлетел к колоннаде гимнасия. Если бы меч был боевым, его не спасли бы даже доспехи.
– Никогда так не делай! Это глупый поступок новичка, который думает: «Как же я крут, старика сейчас умою!» Ещё раз так сделаешь – искалечу. Просто потому что в такие мгновения работает одна реакция. На меня нападают – я защищаюсь. Ты понял?
Гесиод судорожно сглотнул и кивнул. Он стиснул зубы, чтобы не застонать, – удар получился чувствительный.
– Вот и хорошо. Коли я снял шлем, то тренировка закончена. Это – правило. По-моему, я тебе уже об этом говорил.
Гесиод вновь кивнул. Вид у него был как у побитой собаки.
– Ты будешь опять биться с Сенекой? – спросил Квинт, когда Элий подошёл к скамье и взял полотенце.
Элий вытер лицо и шею, потом сказал:
– В этот раз бой будет нетрудным. – Голос его сделался ледяным – как всегда, когда разговор заходил о Сенеке. – Это последний бой в сезоне, – попытался закончить разговор Элий.
– Ты все ещё надеешься сразить его? – не скрывая издёвки, спросил Квинт. – Ведь он возрождается вновь после каждой смертельной раны. В этом вы схожи. Ты тоже копишь отметину за отметиной… Но он – не ты. – Квинт ожидал возражений, но Элий молчал. – Послушай, я знаю давно, что ты задумал. Но ведь это безумие! Сколько ты сможешь продержаться? Год? Два? Три?
– Нужен один только год.
– Ты вместо богов хочешь исполнить своё заветное желание. Сам.
Гладиатор не ответил.
– Остановись, Элий.
– Чего ты боишься, Квинт? Что я не выдержу?
– Я боюсь… – Квинт покосился на Гесиода. Молодой боец уже пришёл в себя и размахивал мечом, желая показать учителю свою силу, и приходил в восторг от своей неуклюжести, которую он почему-то принимал за умение. – Я боюсь не за тебя. Ладно, не будем говорить. Все! Или я сойду с ума, что, в принципе, не сложно. Кстати, баня истоплена, можешь искупаться после тренировки.
– Вода в бассейне тёплая?
– Разумеется.
– Послушай, Квинт. Вот что я тебе скажу: ты ошибаешься. Моё возвращение на арену – это не исполнение моего желания. Это – другое. И ради другого. Разумеется, все происходит не так, как мы хотим. Всегда – не так. Но что-то сбывается. Сбывается, если удаётся продержаться на секунду дольше. Главное – продержаться на секунду дольше, чем позволяют собственные силы.
Квинт понимающе кивнул.
– Где ты черпаешь силы, Элий?
– В себе. Когда я сражаюсь, я становлюсь сильнее.
– Я тебе завидую. Честно – завидую.
Квинт оглянулся – почудилось ему, что кто-то стоит за спиной. Но, верно, в самом деле почудилось – не было никого подле. Куда ушла его странная люба, кого теперь обнимает таинственная красавица – неведомо. Вот бы увидеть её одним глазком. Но нельзя.
Квинт тяжело вздохнул.
III
У ворот поместья остановилось открытое авто – потрёпанное, видавшее виды «нево». Человек вышел из машины и направился к дому, перепрыгивая через лужицы, что остались на дорожке после ночного дождя. Человек был немолод, но прыгал через лужи ловко – сказывалась многолетняя тренировка. Элий смотрел на прыгуна и не узнавал. И только когда гость был уже у дверей, когда выкрикнул: «Здравствуй!», Элий наконец понял, кто перед ним.
– Клодия! – Элий изумлённо глядел на гладиаторшу.
Она постарела. Сделалась ещё шире в плечах. Ещё больше стала походить на мужчину. На ней, постаревшей, мужская туника и мужские башмаки смотрелись вульгарно. В коротко остриженных волосах поблёскивали седые нити. Вокруг глаз появились морщины. Странно видеть друзей постаревшими. Хочется немедленно вернуться в прошлое, в то прошлое, когда они были молоды. И ты вместе с ними. Но вернуться невозможно.
– В Риме – мерзко, – заявила она. – Решила здесь немного поразвлечься. Тебе охрана не нужна? А то я с превеликим удовольствием. Но на арену я не пойду – так и знай. Смертельные поединки не для меня. – Клодия засмеялась и хлопнула его по плечу. – Ну и дела, Элий. Вот уж не думала, что ты вновь станешь гладиатором.
Из дома вышла Летиция. Юная женщина в светлом платье, с лентами в волосах. Теперь, с наступлением весны, она стала больше походить на прежнюю Летицию, будто под новой личиной проступало прежнее лицо. Только волосы у неё оставались чёрными и вьющимися – точь-в-точь волосы Марции. Элий всем врал, что Летиция их красит. Рядом с нею Элий казался старше своих лет. Она расцвела, а он был уже полностью сед.
– Ты как раз вовремя, – сказала она Клодии, будто давным-давно её ждала, но Элий заметил, что Летиция не узнала гладиаторшу. И Клодия тоже это заметила, но не подала виду. – Бани натоплены. А к обеду мы ждём гостей.
– А кто мне составит компанию в банях? Ты? Или Элий?
– Элий, – не задумываясь, отвечала Летиция.
– Не боишься? – усмехнулась Клодия.
Вместо ответа Летиция лишь приподняла бровь.
– Ну что ж, пойдём попаримся, Элий, – предложила Клодия. – В прошлом мы всегда парились перед играми, помнишь?
Не любила Клодия спускать чужие выпады, уколола прошлым, хотя ничего в этом прошлом не было. Даже этих совместных походов в баню не было. Но ведь Летиция ничего не знала об этом. Она даже о своём прошлом ничего не ведала.
– О да, я помню, – неожиданно поддержал её игру Элий, и дерзкая улыбка скользнула по губам его – совершенно мальчишеская, проказливая.
И хотя он уже искупался после тренировки, но решил отправиться в баню вместе с женщинами. Уж не хочет ли он заставить юную жёнушку ревновать? Клодия заговорщицки подмигнула.
– Я с вами, – сказала вдруг Летиция, в этот раз брови её строго нахмурились.
«Молодец, парень, – мысленно поздравила старого товарища Клодия. – Вишь, как привязал её к себе, будто цепью приковал».
Бани покойный Гарпоний Кар построил на славу – с мозаичными полами, с цветными стёклами в маленьких оконцах, с серебряными кранами, а ванны напоминали по форме огромные чаши цветов. В стране, где полгода зима, а лето сырое и дождливое, должны быть роскошные бани с жаркими парилками и тёплыми бассейнами. Прохлады хватает снаружи.
Летиция, раздевшись, намеренно повернулась перед Клодией, демонстрируя стройное тело и длинные ноги. И ни единой отметины – после облучения шрам на ноге исчез. Стройная юная красавица с чёрными, будто нарисованными бровями – право же, даже смешно ей ревновать к гладиаторше, чьё тело покрыто шрамами и начало заплывать жирком, несмотря на постоянные упражнения в гимнасии. Элий завернулся в простыню, женщины же отправились в терпидарий голые.
– Элий, чего ты стесняешься? – смеясь, спросила Клодия. – Я столько раз видела тебя нагим. Да что я. Нагим тебя видел весь Рим – Марция ваяла с тебя Аполлона.
Элий улыбнулся. Эта давняя сомнительная слава оказалась самой живучей.
– Сейчас я вряд ли сойду за Аполлона, – заметил Элий.
– А в бассейн ты тоже полезешь в простыне?
– Да не собираюсь я купаться, – с напускным раздражением отвечал Элий.
– А не искупать ли нам его? – предложила Летиция.
Клодия вместо того чтобы отвечать «да», тут же вцепилась в Элия и сделала ему подсечку так ловко, что вдвоём они рухнули в бассейн. Плеск воды, визг. И кто говорит, что они старики? Они молоды, и шрамы не в счёт. Да, шрамы только украшают гладиатора. Элий вырывался, но не в полную силу. Ну а Летиция просто плескалась по-ребячьи. Простыня почему-то оказалась на голове Клодии, и Элий умудрился ещё завязать её узлом. Попробуйте-ка выбраться из мокрой простыни в бассейне, да ещё когда вас при этом пытаются утопить, пусть и в шутку. И все же Клодия вырвалась. Хохоча и визжа от восторга.
– Давненько я так не веселилась! – выкрикнула она, откидывая мокрые волосы со лба.
– Замечательно, когда у тебя есть друзья! – отозвался Элий.
Вода доходила Элию до груди. Плечи его были по-прежнему красивыми, руки – сильными. Клодия не сдержалась и поцеловала Элия в губы. Вот если бы здесь не было Летиции…
На теле Элия было немало шрамов. Клодия помнила некоторые из них. На плече, на боку… Но сейчас они почему-то казались умело наложенным гримом.
– Отдай мою тогу, – Элий потянул плывущую по воде простыню к себе.
– Однако если вы не хотите, чтобы остальные гости к нам присоединились, пора выбираться из бассейна, – заметила Летиция и, выскочив из воды, побежала одеваться.
– Я не против остальных гостей, – засмеялась Клодия. И, проводив Летицию взглядом, спросила: – Она что-нибудь помнит о прошлом?
Элий нахмурился:
– Иногда мне кажется, что она лишь притворяется, что беспамятна.
Элий легко выпрыгнул из бассейна. И хотя отвратительные шрамы по-прежнему уродовали его ноги, Клодии показалось, что Элий даже не хромает. Никогда прежде он не был столь ловок и быстр. Даже до поединка с Хлором.
IV
День был тёплым, но вечер – прохладным. Стояла необыкновенная тишина. Совершенно невозможная. Будто все умерли, а он, Элий, остался на Земле один. Он накинул куртку на плечи, вышел на улицу и присел на мраморные ступени. Ветра не было. Деревья ещё не начали распускаться. Чёрное кружево из голых ветвей на фоне гаснущего неба вызывало недоумение. Почему так трудно в этих краях возрождается жизнь?
Вышла Клодия и села рядом. Закурила. Она переоделась в женское платье. Но в платье она выглядела куда нелепее, чем в мужской тунике и в брюках. Немолодая грузная женщина с коротко остриженными волосами.
– О чем ты думаешь? – спросила гладиаторша.
– О Постуме, – ответил Элий. – Я всегда о нем думаю.
– А Летиция?
– Она забыла.
– Затаила обиду?
– Нет. Просто забыла.
– Элий, я скажу тебе честно-честно. Я тебя всегда любила. Хотя ты не для меня. Но какое это имеет значение?
– Ты же пришла в школу ради жениха. Хотела его спасти, – напомнил Элий.
– Должно быть, так. Но увидела тебя – и влюбилась. Ничего не могла с собой поделать. Может, я и проиграла тот бой из-за этой проклятой любви.
– Ну вот, я виноват ещё и в этой смерти, – вздохнул Элий.
– Ты ни в чем не виноват. Запомни это. Желания – это ловушки. Элий, ты всегда был поклонником стоиков. Так скажи, что делать с этими дурацкими желаниями? Неужели надо научиться не желать вовсе?
– Если не желать, можно стать неуязвимым. Но если не желать – то, значит, и не сделаешь ничего. Будешь лишь исполнять то, что прикажут. То есть служить чужим желаниям.
– Так что же делать?
– «Справедливость во всех действиях, причиной которых являешься ты сам…»[49]
– А, ну конечно же, Марк Аврелий! А сам-то, что ты сам думаешь о своей жизни?
– Играю в кости.
– Не поняла.
– Видишь ли, я так и не знаю, какое желание для меня заклеймил Юний Вер. Но это желание защищает меня, пока не исполнилось. Оно спасает меня раз за разом. Исполнение ждёт своего часа, но час не наступил. И я жду. Но чем больше чудесных избавлений, тем больше напряжены нити судьбы. Я столько раз спасался в самых невозможных ситуациях, что нить моей судьбы натянулась тетивой. Лишь только загадочное желание исполнится, я умру. Я постоянно о нем думаю. Оно стало моим дамокловым мечом и моими танталовыми муками. Сначала полагал, что задуманное – это рождение сына. Но сын родился, а я не погиб. Потом явилась другая версия. Может быть, это смерть Руфина? Нет, я не желал смерти императору, хотя он бросил нас погибать в Нисибисе. Но Вер мог пожелать, чтобы я пережил и Руфина, и Александра. Опять не то! А что если желание звучит «увидеть сына»? То есть увижу Постума и умру? Скорее всего, я опять ошибаюсь. Но стремясь к чему-то, внезапно ощущаю в груди мертвенный холод. Из тысяч желаний одно несёт смерть – но я не знаю, какое. Оно, как зрачок невидимой винтовки, который постоянно нацелен на меня.
– Не гадай, – попросила Клодия. – Мы все так живём – самые дерзкие желания нам сходят с рук, невинные шалости оборачиваются внезапными бедами. Наверное, каждый из нас должен что-то исполнить, чтобы умереть. А может, и не каждый, но только некоторые.
– А вдруг десятитысячный Венерин спазм приговорит меня к смерти? – усмехнулся Элий.
– Ну нет! – запротестовала Клодия. – Вер не мог загадать для тебя такое малое число. Уж как минимум тысяч пятьдесят.
– Не многовато ли?
– А ты их не считаешь часом?
Они засмеялись.
– Элий, можно тебя спросить? – Он кивнул. – Зачем ты наказал себя изгнанием? По-моему, это…
– Нет, друг мой, я не наказывал себя. Я заключил с богами договор. Чтобы обезопасить мир – только и всего. Я не возвращаюсь в Рим – они не позволяют Триону взорвать его бомбу вновь. Понимаю, это несколько старомодно – пытаться с помощью богов решить свои проблемы. Но я ещё не научился полностью обходиться без их помощи. Хотя и стараюсь.
Весь мир спал. Время остановилась. Никого вокруг. Тишина. В такую ночь легко говорить о богах и заветных желаниях.
– Ты надеешься, что твоего договора, твоей жертвы хватит для того, чтобы удержать в узде этого безумца?
– Это была не такая уж малая жертва, – заметил Элий.
– Ну хорошо, изгнание. Но зачем выходить на арену?
– Я – гладиатор. А гладиаторы слышат зов арены. Будто отдалённый немолчный шум прибоя, – улыбнулся Элий. – Но это так, отговорка… Сказать правду? – Он вновь долго молчал. – Знаешь, я этого никому ещё не говорил. Ни Квинту, ни Летиции. Я сделал то, что делали римляне в старину, если хотели победить, а победа казалась невозможной. Они посвящали себя подземным богам. Себя и вражеское войско вместе с собой. Я посвятил себя Сульде. И теперь он вынужден постоянно сражаться со мной. И пока мы бьёмся друг с другом, нигде в мире нет войн. Все враждуют, ссорятся, плетут интриги, но нигде не воюют. Я будто держу войну на поводке. – Он вспомнил слова Сократа, и его охватила внезапная беспричинная тревога.
– Но Сульде же тебя убьёт. Он же бог! – изумилась Клодия.
– И опять – нет. Заклеймённое Вером желание оберегает меня. И потом на земле бог не может пребывать в божественном обличье. Он принимает вид человека. А Сульде в образе человека – человек. И с каждым поражением он становится слабее.
– Знаешь, что я тебе скажу, Элий! – Клодия разозлилась. – Мне кажется, ты зашёл куда-то не туда. Ты не можешь победить бога. Даже если этот бог слабеет, борясь с человеком.
– Любой бог слабеет, борясь с человеком, такая у богов натура. Когда небожители ввязываются в мелкую драчку с людьми, они становятся так же мелки, как и мы. Но стоит им наплевать на людей, не обращать внимания на наши выпады, на наши дерзкие обиды, и они уже недостижимы. Но Сульде – мелочный бог. Ему надо непременно опрокинуть каждого и заставить каждого встать на колени. И потому… потому… я могу победить.
Ему стало не по себе от этого разговора. И Квинт, и Клодия твердят, что он делает что-то не то. Может быть так, что они правы, а он, Элий, ошибается?
– Знаешь что, Элий… Я тоже пойду на арену, – сказала Клодия.
– У нас же смертельные поединки.
– А в Риме как будто нет!
Элий не стал её разубеждать.
Он вернулся в спальню. Летиция уже спала. Спала, по-детски подложив ладошку под щеку. И по новой своей привычке разговаривала во сне.
– …Для меня ты самый лучший. Все равно самый лучший… Почему ты мне не веришь?
Элий лёг рядом. Шёпот Летиции не давал ему заснуть. Так она могла разговаривать долго, порой часами. Но он знал, что будить её нельзя. И уйти в другую комнату и там лечь спать – тоже не мог.
– …Почему ты говоришь, что у тебя нет друзей?.. Так не бывает… Есть, но он не человек? Ну и что? Это замечательно, когда у тебя есть друзья… Да, я не могу погладить тебя по голове… я не могу. Прости… Неужели никто не может сделать это вместо меня?.. Прости.
От этих разговоров у Элия перехватывало горло. Он давно догадался, с кем в своих снах разговаривает Летиция. И однажды утром спросил её об этих ночных разговорах. Она удивилась. Искренне. Ибо не помнила ничего.
– …Нет, не делай этого. Нельзя так презрительно ни к кому относиться. Тебе не нравится, когда тебя оскорбляют? Не нравится? Так и ты не оскорбляй никого… Нет, ты не обижайся, ты выслушай меня… Да, ты император. Но все равно ты не имеешь права никого оскорблять.
Элий не удержался и погладил Летицию по голове.