Игры в Северной Пальмире(продолжение)
«Шестой флот викингов в Атлантике обстрелял линкор Империи. Есть погибшие. Рим выражает свой протест Бирке».
«Вчера умерла Криспина Пизон, вдова императора Руфина».
«Сегодня после состязаний вновь будет совершено жертвоприношение, как в древние времена. Правому коню квадриги, победившей на скачках, отрубят голову и хвост».
«Послание Нормы Галликан оскорбляет римлян. Доколе мы будем терпеть такое? Доколе?!.»
I
Этот день должен был когда-нибудь наступить. И он наступил. Элий был уверен, что ланиста нарочно тянет, откладывая поединок, не желая сводить вместе двух лучших бойцов. Но больше тянуть было нельзя: публика требовала крови. Публика хотела, чтобы хромой гладиатор и юный Сенека сошлись наконец на арене.
Элий ещё накануне знал, что будет драться со Славом.
«Если бы я встретился с ним в самом первом поединке! – размышлял Элий по дороге в амфитеатр. – Тогда он ещё не вошёл в силу, и я бы мог его победить… а теперь он насытился кровью. Нет, я не смогу… Даже моих сил не хватит».
Первым, кого встретил Элий в куникуле, был Эпикур. Тёзка великого философа был взволнован и возбуждён. Слишком возбуждён, чтобы хорошо драться.
– Мы с тобой в паре, – сказал Эпикур. – Ты знаешь?
– Знаю. Ты дерёшься первым. А я – твой тертиарий[26].
Элию чудилось, что ледяной ветерок гуляет по подвальным помещениям – вот коснулся лопаток, и спина похолодела. Сократ попался им навстречу. И как-то нехорошо усмехнулся. Опустил глаза и прошёл мимо. Элий повернулся и проводил его взглядом.
– Сенека против нас, – сказал Эпикур. – А Эмпедокл у него тертиарий.
Надо было раньше свести Элия с Сенекой. Но спорить с Диогеном бесполезно: он раб хозяев амфитеатра, раб толпы, орущей на трибунах, раб ещё кого-то, о чьём существовании Элий даже не догадывается.
Всеслав, ещё без доспехов, в кожаной в куртке, отороченной волчьим мехом, вошёл в куникул. Эмпедокл следовал за ним. Увидев Элия, Всеслав остановился, будто споткнулся. Несколько секунд они смотрели друг на друга. Всеслав чего-то ждал. Быть может, думал, что Элий вновь крикнет: «Сульде»? Но Элий молчал. Стоит ли вообще говорить накануне боя? Теперь уже ничего не изменишь…
– Эй, паппусик, ты небось рад, что сегодня мы наконец дерёмся! – нагло усмехаясь, сделал выпад Всеслав.
– Отвяжись от него! – неожиданно вмешался в разговор Эпикур и даже подался вперёд, будто хотел заслонить собой напарника. После ссоры в Летнем саду Эпикур Сенеку возненавидел. И хотел, чтоб Марк Аврелий ненавидел тоже. Но седой гладиатор почему-то не выказывал к жестокому новичку неприязни. Напротив – как будто жалел и сочувствовал. Эпикура это злило.
– Эпикурчик, я сделаю из тебя пульпу[27], – пообещал Сенека. – И из тебя, паппусик, тоже. Много-много пульпы.
Элий не ответил.
– Наконец-то мы с тобой сегодня сойдёмся на арене, Перегрин! Пожелай мне удачи, Марк Аврелий! – рассмеялся Всеслав. – И веселья. Как можно больше веселья на арене.
В куникуле брякнул звонок.
– Продолжим на арене, – пообещал Всеслав. – А ты фекальный боец, Эпикур. Как есть фекальный.
– Главное – не какой ты боец, а какой у тебя тертиарий, – заявил юноша и покраснел.
И Сенека ничего ему не ответил. Не смог. И спешно ушёл в свою раздевалку.
Элий проводил его взглядом.
Сенека убил Зенона, искалечил Питтака и серьёзно ранил Эпиктета. Эпикуру с Сенекой сражаться первому. Так решил Диоген. Бедный Эпикур!
II
Всеслав вошёл в свой закуток и плюхнулся на скамью. Зачем он пытался оскорбить Элия? Тот хороший боец. Нет, не просто хороший – замечательный… Он, Всеслав, хотел бы быть таким, как Элий. Хотел бы, но не может… Жаль.
Кто-то заглянул в комнатушку. Всеслав поднял голову. Ну надо же, Квинт пожаловал! В руках всегдашний спутник Элия держал броненагрудник. Всеслав насторожился, десница невольно сжала рукоять меча.
– Элий просил передать. Этот лучше твоего. Легче и прочнее. Ни один меч его не разрубит. – Квинт положил броненагрудник на скамью рядом с гладиатором.
– Элий дарит мне броню? – Всеслав не поверил, взял подарок, осмотрел. В центре – клеймо Норика. Нагрудник выше всяких похвал. – Марк Аврелий хочет, чтобы я его убил?
– Он просил передать тебе доспехи. А больше я тебе ничего не могу сказать, – отвечал Квинт скучным голосом. – Потому что и сам не знаю.
Горячая волна совершенно невозможной, немыслимой благодарности залила Всеслава с головой. И вдруг сквозь эту жаркую согревающую пелену, сквозь стук крови в ушах прорвался мерзкий холод.
И Всеслав услышал как бы со стороны свой глумливый голос:
– Если Элий думает, что я после этого ему поддамся, то он ошибается.
– Элий так не думает.
Всеслав глотнул воды. Невыносимо хотелось бежать к Элию и во всем признаться… Только в чем? В чем он должен признаться? Он ведь и сам о своей тайне ничего не знал. Чувствовал: она мерзостная, постыдная… Но Элий простит. Элий, не зная, простит. В этом Всеслав был уверен.
И поможет…
– Хорошо бы это была вода Леты, дарующая забвение. – Голос Всеслава дрогнул. – Выпил – и все забыл. Лета тоже хотела все забыть.
– Что?.. – переспросил Квинт. И вдруг переменился в лице. – Что ты сказал?
– Хорошо хлебнуть воды из Леты и все забыть.
«Я не была. Я была. Нет меня. Нет у меня желаний. Лета». Эпитафия. Номер был снят до Ид октября. Квинта прошиб холодный пот.
– Какое сегодня число? – спросил дрожащим голосом Квинт.
– Иды.
Квинт выскочил из раздевалки.
– Не опоздать, только бы не опоздать! О боги!
Он забыл и о боях, и о том, что Элий сегодня дерётся с Всеславом. Главное – что сегодня Иды. День, когда Летиция должна все забыть. Она может… Летиция сама заключает в себе поток Леты. Ведь она наполовину гений. Где можно найти установку Z-лучей? Квинт на секунду остановился. Забежал в ближайшую телефонную будку, схватил справочник, перелистнул страницы. Палец его скользнул по номерам и замер. «Центр Гиппократа»…
Квинт выбежал на дорогу, прямо под колёса какому-то авто. Новенькое «нево» затормозило ткнувшись ему бампером в ногу, как осерчавший пёс. Хромая, кинулся Квинт к машине.
– До центра Гиппократа. Быстрее!
– Мне в другую сторону, – запротестовал водитель.
– Держи! – Квинт швырнул ему на колени сотню. – И жми на газ!
III
Всеслав и Эпикур вышли на арену. Их встретил гул голосов – сегодня трибуны были полны. О гладиаторе Сенеке в Северной Пальмире многие уже были наслышаны. Слышали и о Перегрине. Говорили, будто он римлянин, бывший легионер, сильно покалеченный в боях. На Эпикура никто не обращал внимания.
– Лучше бы Эпикуру быть тертиарием, – сказал Элий ланисте.
– Пусть Сенека немного устанет. Тогда у тебя появится шанс…
– Не так. Наоборот. Я же просил…
– О чем ты просил? Сойтись с Сенекой? Пожалуйста. Ты с ним и дерёшься сегодня. Думаю, это последний твой бой. Уж больно Сенека оказался хорош, я даже и не ожидал. Меч его так и летает. Хотя не так хорош, как бойцы в прежние времена. Эх, уходит искусство настоящего боя, Марк Аврелий. Уходит. То, что показывают Эмпедокл или Сократ, – это не искусство..Это так – махание ветряных мельниц. Сократ иногда может удивить. Если захочет. Но он ленится. А Эпикур… Он наверняка проиграет. Хорошо, если останется жив. Парень-то способный, но ленивый. Ты бы его подучил… А впрочем, теперь уже все равно.
Сенека заметил Элия на трибуне.
– Эй, Марк Аврелий! – крикнул Всеслав весело. – Пощадить Эпикура, как ты считаешь? Пощадить или нет?
– Пощади, – одними губами произнёс Элий, но Всеслав его понял.
– А ты потом убьёшь меня, так ведь…
– Убью, – по-прежнему одними губами ответил Элий.
Всеслав обнажил клинок, махнул раз, другой. Сделал выпад, поразил невидимого противника и отскочил. Эпикур стоял, не двигаясь, видя, что это пока игра.
Во влажном прохладном воздухе амфитеатра от гладиаторских тел поднимался пар. Когда Эпикур проиграет, Элий займёт его место. Рядом ожидал тертиарий Всеслава – Эмпедокл, розовощёкий красавчик с нагловатыми глазами уличного воришки.
Эпикур, не дожидаясь, пока Всеслав встанет в стойку, кинулся в атаку. Сенека удар отбил, но все же недостаточно ловко – острие меча прочертило на левом плече алую полосу. Кровь слабо брызнула. Эпикур отскочил и торжествующе поднял меч. Всеслав растерянно смотрел на карминовые капли на коже. Кажется, Эпикур и сам не ожидал, что сможет достать противника.
– Эпикур плохо дерётся, – сказал Эмпедокл. – И эта кровь не в счёт. Все равно поединок он проиграет.
Элию очень хотелось поспорить. Но он промолчал – спорить было бесполезно. Против Сенеки Эпикуру не сдюжить. Взмах меча Всеслава, запоздалая попытка поставить блок… И вот уже Эпикур на песке, и к нему бегут медики с носилками.
– Не повезло, – вздохнул Платон.
– Причём здесь везение? – жёстко оборвал его Диоген. – Реакция у парня плохая. Мне бы трех-четырех ребят оставить здесь после гладиаторской школы. Э-эх… Вот Сократ закончил школу – так он боец. Не говоря о тебе, Марк Аврелий. А остальные… – Диоген безнадёжно махнул рукой.
Элий побежал вниз, в куникул. Эпикура уже принесли туда на носилках. Медик был спокоен и деловит. Это обнадёживало. Лицо раненого влажно блестело от пота. Дыхание частило. Скорее всего, шок. А вот насколько серьёзна рана…
– Ничего страшного, – буркнул медик. – По сравнению с сумасшествием, царящим на арене.
Раненый повернул голову. Глаза смотрели не на Элия, а как будто сквозь него.
– Убей его, – прошептал Эпикур. – Он зверь. Или он нас всех… Всех… загрызёт…
IV
Она не сразу поняла, что любовь её к Элию умерла. Встреча после долгой разлуки и невозможность свидеться с Постумом буквально свели с ума. Летиция жила как в бреду. Близость Элия утешала. Потом… постепенно… исподволь… она не сразу заметила… появилось нечто… какая-то тень… какой-то мерзкий налёт на всем, что было меж ними. Элий стал её раздражать. Ей больше не хотелось его видеть, она не скучала, когда его не было рядом, не ждала, не прислушивалась, не слыхать ли его шагов, не готовила мелких подарков к его приходу. И место в доме она искала такое, чтобы быть подальше от всех, чтобы быть одной. Да и дома у них не было как такового – гостиницы, чужие загородные виллы, где зачастую не находилось самого необходимого. Она устала считать переезды. И вновь и вновь повторяла фразу Сервилии: «Когда-нибудь он предаст тебя и твоих детей ради блага Рима». Сервилия как будто требовала из своего далека признать её правоту и раскаяться в опрометчивом выборе. Но это была та правота, с которой невозможно было согласиться. Истина, признание которой требует саморазрушения. Такие истины нельзя произносить, а в произнесённые – нельзя верить. От них можно только защищаться. Но защититься Летиция не умела. Да и как защищаться от истины? Летиция назвала эту ловушку «Парадоксом Сервилии». Летиция порой развлекалась, облекая свою жизнь, как жизнь постороннего, в красивые фразы.
Она понимала, что иначе Элий поступить не мог. Но это понимание ничего не меняло. Любовь исчезла. Наверное, она исчезла мгновенно – в тот миг, когда Элий сказал, что должен оставить Постума в лапах Бенита. Но отблеск любви оставался, он ещё долго освещал их жизнь холодным светом умершей звезды. Но время истекло, и свет погас вслед за звездой.
Её стало раздражать, как он улыбается или как хмурится. Злила его хромота. Глядя на его неровную походку, Летиция всякий раз думала: «Я на всю жизнь привязана к калеке».
Но вслух говорить такое не решалась. Ещё не решалась причинить ему боль. Но старалась целовать не в губы, а подставлять щеку, и стала избегать близости. Правда, близость по-прежнему доставляла ей наслаждение. Но в первую минуту, когда он начинал её ласкать, она испытывала лишь неприязнь. И первые минуты всякий раз доставляли боль. Будто он всякий раз лишал её невинности. А потом все было, как в прежние дни, самые нежные ласки и взрывы наслаждения. Но путь к ним лежал через барьер неприязни и боли. И всякий раз преодолевать барьер становилось все труднее. И наступил день, когда…
Она сбежала от Элия. Села на теплоход и покинула Альбион. Она побывала в Винланде, потом отправилась в Новую Атлантиду. Была уверена, что после её бегства Элий вернётся к Марции и здесь, у ворот этого дома, она подкараулит его и обвинит. Но дни проходили за днями, а Элий не появлялся. По ночам, отрываясь от земли, Летиция поднималась к крыше великолепной виллы – ведь она могла летать, только зачем ей этот дар, к чему? – и заглядывала в окна. Порой сквозь щёлку меж занавесок она видела каких-то людей, стоящих навытяжку перед маленькой пухленькой женщиной, небрежно развалившейся на ложе. Женщина что-то говорила, грозила изящным пальчиком обступившим её громилам, и те послушно склоняли головы, выслушивая её наставления. Летиция видела коробки с белым порошком на столе и пухлые пачки денег – все «аврельки», эти пачки потом прятали в металлические ларцы. Но её не интересовали ни порошки, ни деньги. Она ждала, когда появится Элий. Но Элий не приходил.
В другой раз в спальне на втором этаже она видела Марцию в объятиях смуглого красавца-атлета. Глядя на любовные упражнения этих двоих, Летиция изнывала от Венериного томления, ей хотелось немедленно мчаться через моря к Элию – потому что себя она могла представить в объятиях только одного человека. Но покинув сад Марции и вернувшись в душную грязную гостиницу, Летиция вспоминала, что больше не любит Элия.
Так и не дождавшись появления бывшего супруга, Летиция вернулась в Европу. Нигде ей не было покоя. Все больше ощущала она в себе родство с гениями, все меньше – с людьми.
Мелькала даже мысль: вернуться в Рим. Бенит её примет, она вновь окажется рядом с Постумом. Но отвращение к Бениту не давало решиться на этот шаг. После нежеланных объятий Элия терпеть ещё отвратительные приставания Бенита – нет, это уж было выше её сил. Даже ради Постума она была на это неспособна. И когда Иэра – пусть и из младших, но богиня! – сказала: «Ступай к Бениту!», Летиция поняла: это меловая черта. Переступишь – и тебе, как коню, победителю скачек, отрубят голову.
Круг замкнулся. Выхода не было. Тупик.
Нет сил быть прежней. Ни дня, ни часа больше. Все, конец. Тяжело даже сделать шаг. Тяжело говорить. Дышать тяжело, не то что изображать, что любишь. Она должна уйти. В другую ипостась. Бежать. И там уже не помнить Элия, забыть. Даже памяти о нем не останется, ни лица, ни голоса – ничего. Не будет мучить проклятое чувство. Ненависть? Любовь? Ничего не будет. Покой, бесчувствие, почти что смерть. Какое блаженство!
Она ждала этого утра, отсчитывала дни, потом часы. Почти не спала. Мечтала и страшилась. Все приготовлено – чистое бельё, деньги, в небольшую сумку упакованы вещи. Все новое, безликое, только что из магазина. Как для похорон. Ничто не должно напоминать о прежнем. Ни одной книжки, ни одного фото. Даже драгоценности – и те куплены заново. Так же, как и подложные документы на чужое имя. «Лета»… Отныне её будут звать Лета. Прошлое отрезано, выброшено, сожжено. Фабия сожгла рукопись своего библиона о Траяне Деции. Летиция сейчас сожжёт свою жизнь.
На своём авто она доехала до форума Корнелия. Оставила «кентавр» на стоянке. До клиники наняла таксомотор. Мелькали дома за стёклами. Проплыл бронзовый Марк Аврелий перед Большой базиликой. Два белоколонных портика сводили пространство к Марку. Казалось, бронзовый император едет навстречу: погода стояла тёплая, и кусты роз, ещё не укрытые на зиму, осыпанные не цветами, но бутонами, скрывали низкий постамент. Голуби сидели на вытянутой руке Медного всадника[28]. Через несколько часов она увидит все это вновь и не узнает. Казалось, что она едет на казнь. Казнь, которую избрала добровольно.
В атрии клиники её уже ждали. Немолодая медичка в зеленой тунике повела пациентку наверх. Да, она пациентка, причём смертельно больная. Мелкий марш мраморных ступеней. Дорожка, прихваченная золочёными прутьями. Матовые светильники. Дорога в Аид. Спасите! Элий, спаси… Страшно. Но это всего лишь страх тела. Надо переступить порог, внушающий ужас, а за ним – блаженство беспамятства. Вот только бы тело так не боялось. Чтобы не закричать, она закусила губу. Белые двери. Блестящие и какие-то мёртвые. Запах лекарств. Двери распахнулись, закрылись. Назад пути нет. В маленькой комнатке можно оставить вещи и одежду. Ту, что на ней сейчас, унесут. Она уйдёт в новой, безликой. С сожалением повертела в руках подаренное Элием кольцо. Нестерпимо хотелось взять его в новую жизнь. Но нельзя. Элий увидит кольцо и узнает. И Квинт может узнать. Ни в коем случае нельзя. У неё будет другое лицо. Возможно, некрасивое. Но это не имеет значения.
Она бросила кольцо под ложе. Пусть кто-нибудь его найдёт. Пусть кто-нибудь станет счастливее.
Она осталась в одной коротенькой нижней тунике. Медленно вошла в просторный зал без окон. Голубые безузорные стены. Белый длинный стол. Блестящий, похожий на бассейн в саду. Элий гулял вдоль бассейна на вилле Адриана. Не помнить об Элии. Забыть. Сейчас она все забудет. Через несколько минут. Но эти минуты особенно невыносимы. Прибор гудел, как огромная кошка. Мурлыкал. И…
Медик с закрытым маской лицом указал на стол. Она сняла тунику и послушно легла. Медик ушёл. Защёлкали кнопки. Как громко! И как долго… Неужели нельзя побыстрее? Тело горело, как от ледяной воды.
– Я устала, – шептала она. – Я устала.
Элий будет её искать. Бедный Элий. Она помнит, что когда-то его любила. Только не помнит, как это – любить. В груди пустота. Ничего не хочется – ни близости, ни ласк. Все сгорело, и дым рассеялся. Она не была рядом с ним много дней, бездну дней. Она закрыла глаза. Сейчас включится прибор, и Z-лучи прошьют её тело насквозь. Долго будут прошивать… очень долго. Сотни секунд. Сотни секунд непрерывной смерти. Смерти без боли. И новая жизнь… Элий встретит её и не узнает. Она увидит его и не вспомнит, что любила когда-то. Элий пропадёт без неё. Это только кажется, что он сильный. А на самом деле он такой беззащитный. Но что делать, если больше нет сил…
Она ждала нового существования, как когда-то ждала рождения Постума, потом возвращения Элия, теперь… Чего ждёт она теперь? Неужели всего лишь забвения? Или чего-то другого? Неужели она делает это ради того, чтобы забыть? Или есть что-то ещё? Какое-то предназначение? Но какое?
– Не боишься ослепнуть? – спросил медик откуда-то из-за перегородки. – Со многими гениями такое бывает.
– Это не имеет значения. Неважно. Я хочу измениться. Не могу быть прежней. Это выше моих сил. И кем там буду – неважно. Главное, буду другой.
Белая вспышка света. А затем – тьма. Следом голубая вспышка. Нет, это не вспышка – это небо, огромное небо, а земля безумно далеко, крошечные домики, такие же крошечные сады. Людей не видно. Никого. Она одна… И кто она?.. Она пыталась вспомнить имя и не могла. Опять тьма. Потом свет серебристый. Бесконечные стены и узкий коридор. Тьма. Зелёный свет. Вода. Огромный бассейн. И солнце наверху. Далёкое, маленькое, злое, холодное. Как бывает зол на людей Юпитер, бог того, другого, запредельного мира. Не надо злить злых богов. Опять тьма… На этот раз не мгновенная, но длительная, обволакивающая, бархатистая, укутывающая, как дорогой мех. А затем вновь свет – будничный, жёлтый. Сиюсторонний.
– Можешь встать!
Она послушно сползла со странного ложа. Ноги подгибались – в них не было костей, одна студенистая плоть. Её била дрожь. Пол был так холоден, что по нему было больно ступать. Как она сюда попала? Что это? Больница? Что такое больница? Где дают жизнь? Или где её отнимают? Женщина в зеленой форменной тунике провела её в соседнюю комнату и усадила на кровать, положила на колени пакет. Она недоуменно на него посмотрела.
– Твои вещи, – сказала медичка.
Она развернула бумагу. Туника, трикотажные брючки, сапожки из мягкой кожи, плащ. Одежда. Кажется, её надо надеть на тело, чтобы не было холодно, чтобы прекратилась дрожь. Она оделась. Вытащила из пакета сумочку из кожи с витой длинной ручкой. Открыла. Там какие-то крошечные вещички, приятно пахнущие тюбики, пачка цветной бумаги, крошечная книжка с пустыми страницами. Ах нет, не пустыми, на первой странице что-то написано. Какие-то буквы. Что они значат? Она отложила книжечку и достала флакон из хрусталя. Терпкий дразнящий запах. Она уронила несколько капель на палец, тронула кожу.
– Вот так! – сказала вслух, будто прошла посвящение.
– «Вененум»! – воскликнула женщина в зеленом. – Обожаю этот запах. Можно мне тоже подушиться?
– Дарю! – Летиция протянула ей флакон.
– Ах, благодарю, домна, это же дорого, безумно дорого!
– Мелочь! – прервала её излияния Летиция. – Все это мелочи.
Она вышла из дверей клиники и остановилась. Куда идти? Зачем? Светило осеннее солнце. Она запрокинула голову и прищурилась – как хорошо!
Какой-то человек мчался наверх по лестнице и едва не сбил её с ног. Вид у него был растерянный, чёрные волосы всклокочены. Приятное лицо. А взгляд несчастный.
– Прости, – крикнул он, переводя дыхание. – Где радиологическая лаборатория?
– Солнце… – она улыбнулась.
Человек выругался и помчался дальше, к дверям, из которых только что вышла она. А она спустилась вниз.
– Тебя подвезти? – спросил другой человек, постарше, сидящий в коробке с окошками.
– Куда? – она по-прежнему улыбалась.
– Не знаю.
– А где сегодня весело?
– В амфитеатре бои, – сообщил мужчина. – Марк Аврелий с Сенекой дерутся. Бой сезона.
– Так отвези меня в амфитеатр.
– А деньги есть?
Деньги… Она порылась в сумочке, пытаясь определить, что такое деньги. Наверное, вот эти бумажки. Она достала одну.
– Хватит? – спросила, вертя радужную купюру в руках.
– «Аврельки»-то? Хватит, – ухмыльнулся шофёр.
V
Элий вышел на арену.
– Небось рад, паппусик, что сегодня тебя убью? – спросил Всеслав.
Толпа тысячезевно ахнула вместе с первой атакой Всеслава. И тут же покатился, нарастая, второй вопль вслед за ответным ударом Элия. И стих, сойдя на низкий тревожный рокот. Каждый выпад Сенеки сопровождался криком, но то были отдельные вопли, потому что мгновенно следовал ответный удар Марка Аврелия.
Всеслав был прекрасным бойцом. Элий видел на своём веку многих. Этот был лучшим. Даже Вер не умел так драться. Сенека предугадывал движение, прежде чем противник наносил удар. Он будто мысли читал. Но все же у него был один недостаток. Это излишняя уверенность в себе. Отсюда небрежность. Разве так отбивают удары? Ага, тут подвох. Не проведёшь старого гладиатора, Сенека! Всеслав метнулся вперёд с резвостью рыси. Элий обрушился сверху. Клинки зазвенели. Свободной рукой Всеслав толкнул Элия и сбил с ног. Но не одолел. Удар римлянина был такой силы, что и Всеслав не устоял на ногах и упал, перекатившись через противника. А тот не растерялся – заехал свободной рукой по зубам. Всеслав проехал лицом по песку. Они вскочили на ноги одновременно. Невероятно! Юноша не сумел опередить калеку. Элий выставил вперёд меч, ожидая атаки, потому что был уверен: после зуботычины Всеслав взъярится и кинется атаковать. И не ошибся – тот рванулся вперёд, отбил меч Элия и… Тело Элия превратилось во взведённую пружину, а десница расслабилась и почти не удерживала меч. Клинок свободно повернулся, будто флюгер под напором ветра, сделал полный оборот и, набирая скорость, вошёл Всеславу в шею слева. Фонтан крови ударил из-под меча, а голова Всеслава свесилась набок, будто подрубленный стебель.
Римлянин отскочил назад.
Всеслав пошатнулся, беспорядочно дёрнул руками, выронил меч и повалился на песок.
– Сюда! Сюда! – закричал медик, на ходу скидывая вымазанные в крови Эпикура латексные перчатки и натягивая новые.
Элий склонился над раненым. Из страшной раны на шее хлестала кровь. Всеслав смотрел на победителя. Но то был не остекленевший взгляд умирающего. На дне зрачков побеждённого таилась жизнь. И звериная ненависть. Элий отшатнулся и закрыл глаза. Свои – не умирающего. Но и сквозь сомкнутые веки видел полные ненависти зрачки Всеслава.
– Ты убил Сенеку! – крикнул Диоген, едва Элий вошёл в куникул.
– Нет. Он не умрёт. Мы ещё не раз будем с ним драться. Я буду побеждать. А он – вновь кидаться в атаку.
– Ты – сумасшедший… – Диоген повернулся к медику. – Вези в больницу.
– У него же практически отрублена голова.
– Вези в больницу, – повторил Диоген.
VI
Арену засыпали чистым песком, а зрители на трибунах успокоились. Но не до конца. Внезапно в задних рядах начинали вопить: «Марк Аврелий!» И ещё: «Убей! Убей!» И тогда восторженный рёв катился по рядам к арене.
– Продолжим? – спросил Элий тертиария, что вышел на замену Всеславу.
Тот не ответил, медленно вытянул клинок, демонстративно отбросил ножны.
– Два тертиария на арене: Марк Аврелий и Эмпедокл, – объявил комментатор.
Трибуны дышали единым дыханием, изнывая от азарта, страха и любопытства. Ни жалости, ни отвращения – лишь жажда развлечений и крови. На скамьях амфитеатра человек исчезает, становясь частью огромного животного. А животных винить не принято. Но ведь были времена, когда вид крови на арене вызывал ужас. Совсем недавно. Элий помнит. Когда Хлор… Нет, о Хлоре вспоминать нельзя.
Эмпедокл первым сделал выпад. Достойный противник – видно сразу. Элий парировал. И тут же атаковал. И вновь удар Эмпедокла. Опять отбит. Никто не совершал ошибок, ничто не нарушало равновесия поединка. Мечи то скрещивались, высекая снопы искр, то отскакивали друг от друга, каждый клинок был частью одного механизма, работа которого совершенна. И вдруг что-то сбилось. Эмпедокл стал не успевать за движениями Элия, и только чудом тертиарий Всеслава оставался невредим. Элий продолжал атаковать. Слева сверху, справа сверху, слева снизу, справа снизу, поворот – и снова справа снизу, круг над головой и снова справа сверху. И вот уже явно заметён у Эмпедокла неудачный наклон меча при защите, вот юноша запоздал, уклоняясь, и меч Элия едва не вспорол ему плечо. Следующий удар Эмпедокл уже не сможет отразить.
Эмпедокл согнулся и секанул по ногам. Никто в гладиаторской центурии не применял против Элия такой приём. Эмпедокл отважился. Элий отпрыгнул невредимый, но потерял равновесие и упал. Эмпедокл кинулся к нему. Замахнулся, ударил, рассчитывая проткнуть Элия насквозь. Но клинок вошёл в песок – старый боец не только успел откатиться, но и сделал подсечку. Эмпедокл упал. Пока вскакивал одним рывком на ноги, краем глаза увидел – Элий тоже вскочил. Ах так? Ну, получишь сейчас, паппусик… Эмпедокл метил в грудь. Сейчас пронзит и… Элий подставил клинок под удар вертикально, а сам развернулся и очутился вплотную к противнику. С такого расстояния нельзя ни колоть, ни рубить. Но ударить можно. Рукоятью меча в челюсть. Под стальным навершием хрустнули зубы. Рот Эмпедокла тут же наполнился кровью. Эмпедокл зашатался. Второй удар Элий нанёс в висок. И противник без звука повалился ему в ноги.
– Марк Аврелий! – выкрикнул чей-то голос и осёкся.
– Император! Император! – взревели трибуны.
Элий шагнул на крик. Лица расплывались жёлтыми пятнами. Амфитеатр ходил ходуном – вверх и вниз, и по белым гребням барьеров лица плыли беснующейся пеной. Он подошёл вплотную к ограде, запрокинул голову, не зная, чьё лицо ищет среди гримасничающих розовых и белых пятен. Надеялся, что она подбежит к барьеру и… Но её не было. Он не стал обходить арену. К чему? Пусть зрители орут, глядя на распростёртого Эмпедокла.
Сегодня он исполнил своё желание. Но ему было тошно от этого исполнения.
Как сказал Гесиод, «Людям не стало бы лучше, если бы исполнились все их желания».
Так что же, лучше ничего не исполнять? Он закричал. Но это был не крик торжества, а вопль боли.
– Летиция! – простонал он, хотя знал, что вряд ли она может его слышать, даже если находится здесь.
– Император! – ревели тысячи голосов.
Сократ выбежал на арену, взял Элия под руку и повёл в куникул.
– Поздравляю с новой кличкой, – хмыкнул Сократ. – Она тебе нравится? Мы все здесь философы. Ты один Император. Зря Эмпедокл обрил голову, Марс не принял его жертвы[29].
VII
Сняв шлем, он несколько секунд стоял на арене. Он был уже не молод, в отличие от своего противника. И почти совсем седой. Но ему шла седина. Она смотрела на него и не могла вдохнуть. Собственное лицо вдруг сделалось чужим – губы сами собой улыбнулись, щеки пылали. Она хотела крикнуть ему: «Император», но губы не слушались и пытались выговорить что-то другое, своё. Она подалась вперёд, будто невидимая нить протянулась меж ними, и он, удаляясь к воротам, ведущим в куникул, тянул за эту ниточку и звал за собой.
Она вскочила. Проход был забит орущими в восторге людьми. Она стала прыгать по скамьям, она боялась, что он уйдёт и ниточка лопнет.
– Я к Императору! – заявила она охраннику, стоящему у дверей куникула, и, не дожидаясь, пока тот её пропустит, оттолкнула здоровяка.
От подобной наглости охранник так обалдел, что не стал препятствовать.
Дверь в его раздевалку она нашла, не спрашивая. Невидимая нить по-прежнему вела её. Вошла. Он уже сбросил доспехи, сбросил и промокшую от пота тунику. В матовом свете лампы его кожа блестела. Если бы она была скульптором, она бы лепила с него Аполлона. Аполлона, покрытого шрамами. Но его шрамы не казались уродливыми. Нет, он не Аполлон, конечно. Торс безупречен. Но лицо отнюдь не совершенно. Слишком длинный нос, один глаз выше другого и волосы коротко острижены. И печально изломлены губы. Аполлону положено носить длинные кудри. Перед ней гладиатор. Это и хорошо. Потому что она не могла бы любить Аполлона.
– Кто ты? – спросил он и осёкся.
– Не знаю, – она тряхнула головой. Чёрные вьющиеся волосы волной рассыпались по плечам. Он смотрел на эти локоны и не мог оторвать взгляда. Помнится, когда-то он целовал такие кудри. Много лет назад он любил женщину, похожую на эту.
Она обняла его, прижалась лицом к горячей влажной коже.
Он коснулся её волос, ощутил запах духов. С силой привлёк её к себе и впился губами в губы. Она покачнулась.
– Поедем домой, – шепнул он. – Мой дом пуст без тебя. Пуст и несовершенен.
VIII
Аккуратно подстриженные кусты шиповника живой изгородью тянулись вдоль дороги. В тени жёлтых берёз и темно-зелёных елей мелькали низкие деревянные домики, украшенные кружевом резьбы. Время от времени у дороги попадался какой-нибудь трехсотлетний дуб удивительной толщины или стоящая отдельно ель, вся усыпанная гроздьями шишек. Перекрёсток сторожил вырезанный из цельного дерева лесовик, обвешанный разноцветными указателями. Вот и поворот. Мощёная разноцветными плитками дорога вела в поместье. В конце аллеи белел мраморный Аполлон. А за ним – двухэтажный дом с портиками, окружающими бассейн.
Она вышла из темно-синего «нево». Гладиатор подал ей руку. Бронзовая Либерта с факелом в поднятой руке встретила их в атрии.
– Здесь есть зеркало? – спросила она. – Я не видела себя ещё.
– В экседре, – сказал гладиатор.
Зеркало было от пола до потолка. Массивная дубовая рама заключала маленькое озерцо синевы, и в ней плавали отражения матовых светильников. А потом из глубины выступили женщина в плаще из пушистой шерсти с капюшоном и высокий мужчина с седыми волосами. Женщина скинула плащ, и каскад тёмных вьющихся волос хлынул на плечи. Лицо отливало мраморной белизной. Под глазами – голубые тени. Зато губы яркие, будто накрашенные. Она тронула их пальцем. Накрашены в самом деле? Нет, помады не было. Она не понравилась себе. Рот слишком крупный, хищный. И глаза нехорошие – не поймёшь, что таится в глубине. Какой-то замысел, какая-то мысль, какое-то мучительное раздумье, желание вспомнить то, что вспомнить нельзя. Она на самом деле не такая.
И вдруг обеспокоилась, оглянулась по сторонам, будто что-то искала.
– Я кого-то напоминаю тебе? – спросила почти с испугом.
– Нет. – Он наклонился, отвёл в сторону пряди волос и поцеловал её в шею. И добавил: – Немного.
– Мне холодно, – она поёжилась. – Я могу принять ванну?
– Конечно. Пойдём вместе.
– Нет! – выкрикнула она почти испуганно.
Он не понял её – решил, что она боится его посягательств. Понимающе улыбнулся. Отступил. Но не это её пугало. Она хотела немедленно смыть лицо. Ей казалось, что такое возможно.
Она долго плескалась в горячей воде. Волосы намокли и тяжёлой волной липли к затылку. Прежде она никогда не носила таких длинных волос – уж это она знала точно.
Она тёрла лоб и щеки, потом смотрелась в зеркало на стене ванной комнаты. Но в матовой, подёрнутой паром поверхности отражался все тот же насторожённый взгляд, все тот же крупный чувственный рот. Рот, созданный для поцелуев.
Потом она вспомнила, что её ждут, заспешила, накинула платье на голое тело. И улыбнулась, предвкушая… И что-то такое вспомнилось ей. Но нет, мысль мелькнула и пропала. Прошлое осталось Зазеркальем. Зазеркальем, в которое не попадёшь, даже если разобьёшь зеркало.
IX
Она подошла к двери в триклиний. В узоре дверной решётки теплился золотистый свет. На чёрном листе световой узор, граница между тьмой и небытием. Гладиатор распахнул перед нею дверь. Горели старинные масляные светильники. Запах горящего масла смешивался с запахом благовоний. Он тоже принял ванну и переоделся в белую льняную тунику без рукавов. Но не надел венка.
– Не соблаговолишь ли этот вечер провести со мной, боголюбимая?
– Почему ты стал гладиатором? – спросила она, входя в триклиний и оглядываясь. Она как будто все время что-то искала и не могла найти.
– Я создан быть гладиатором. Все эти титулы – сенатор, Цезарь – не мои. Мои истинное предназначение – быть гладиатором.
– Ты был Цезарем? Неужели? – Но голос её звучал равнодушно. Титулы её не интересовали. К чему ей титулы? Она – выше всех титулов. Но почему – не знала.
«Неужели не помнит? Неужели она не помнит?» Ему хотелось схватить её за плечи и встряхнуть как следует. Она притворяется. И притворяется мастерски. Но в глубине души сознавал: в самом деле не помнит.
– А кем была ты? – спросил он.
– Меня не было. Я только теперь стала…
Она принялась наматывать на палец прядь волос. У Летиции была манера, когда она волновалась, наматывать на палец волосы и слегка подёргивать их, будто остерегая. Его возбуждал этот жест. Так же, как и запах модных галльских духов. Как же они называются… Ах да, «Вененум».
– Называй меня Элий. А тебя как мне назвать?
– Я – Лета… Кажется. Но ты можешь называть меня как-то иначе, если тебе нравится.
– Можно называть тебя Летицией, ты не против? – произнося это имя, он внимательно наблюдал за её лицом. Но она не вздрогнула, не смутилась. Как будто это имя для неё ничего не значило.
– Тебе нравится быть гладиатором? – спросила она.
– Занятие, подходящее для изгнанника. – Он позволил себе улыбнуться. За последние месяцы он разучился шутить. И лишь порой улыбался, делая вид, что шутит, хотя на самом деле говорил вполне серьёзно. – За каждый выход платят неплохо. За победу – втрое. В случае ранения лечат бесплатно. А я ведь теперь нищий, у меня нет ни единого асса, живу в этом доме из милости.
– А что должна делать я?
– Всего лишь присутствовать на обеде. Вина немного, но много яств, веселья, Венериных удовольствий. Подобный вечер – часть старинного гладиаторского ритуала. Правда, он должен был состояться накануне боя. Но и после тоже можно развлечься. Я заказал этот обед в лучшем ресторане. Омары, паштет, дакские пирожные.
– Кто ты, Элий?
– Человек в изгнании. И я должен сражаться.
«Должен»… как он произносит это слово. Как будто говорит «дышу…», как будто шепчет «люблю…» Может, он любит, тоже потому что должен? Изнывающий холодок под сердцем. И опять невыносимое натяжение нити. Опять губы сами что-то шепчут:
– Ты – сумасшедший. Сумасшедший, сумасшедший…
Что ж тут удивительного? Он всегда был таким. Она поднялась на цыпочки, приникла к его губам.
– Поклянись, что будешь всегда побеждать.
– «Человек ни в чем не должен клясться!
Окажется потом, что он солгал»[30].
– И все же ты должен поклясться…
– Ты – капризный ребёнок.
– Но я нравлюсь тебе такой. Ты мне все простишь – и капризы, и обиды. Ведь так?
Его ладонь заскользила по её бедру, задирая шёлковое платье. Под платьем ничего не оказалось – ни нижней туники, ни узкой полоски кинктуса.
Взбалмошная девчонка, убежала и вернулась, сменив свои светлые волосы на чёрные кудри – точь-в-точь такие, как у Марции. Сейчас она покорна, но кто знает, чего можно ждать от неё в следующую минуту? А впрочем, к чему покорность – разве гладиатору, убивающему на арене, нужна неловкая подружка? Боец требует веселья и безумства.
Они предались Венериным утехам в триклинии – вполне в духе гладиаторских нравов. Она ничего не смыслила в Венериных удовольствиях, но демонстрировала покорность, как провинившаяся рабыня, лежала, уткнувшись лицом в подушки, покорно позволяя ему все, порой лишь тихим стоном выказывая одобрение. Это совсем другая Летиция – не та, которую он знал. Она все забыла… все…
– Я тебе не нравлюсь?.. – шептала она растерянно.
Зачем она это сделала? Зачем?
Он только теперь ощутил всю глубину нанесённой обиды. Она стёрла всю прежнюю жизнь. Свою, и его жизнь вслед за своей. Вместе с собой она уничтожила часть его самого. Будто он подарил ей рукопись, которую писал много лет, а она её сожгла. Сожгла, потому что было больно читать. И явилась вновь – за новыми страницами.
Но кто привёл её? Какой злой гений?
Он наполнил чашу неразбавленным вином, дал ей пригубить, потом сам выпил до дна.
– Так я тебе не нравлюсь? – повторила она свой вопрос.
– Я тебя ждал, – сказал он, быть может жёстче, чем хотел. – Почему тебя так долго не было?
В ответ она поцеловала его в губы. А потом сделала то, на что прежняя Летиция никогда бы не отважилась, но покорная рабыня, которая мечтает заслужить прощение своего господина, способна на многое.
X
Спустя много лет одни шрамы белеют, а другие так и остаются красными. Белые кажутся давними-давними, а красные – свежими, только что затянувшимися. А вот этот наверняка недавний. А вот этот синяк…
– Не трогай, – охнул Элий. – Больно же!
– Тебе кажется, что больно. На самом деле это не боль.
И боль под её ладошкой в самом деле куда-то ушла – растворилась, что ли. Осталось едва приметное покалывание, как покалывает руку или ногу после долгой неподвижности.
– Ты – колдунья?
– Немного. А впрочем, не знаю. Мне кажется порой, что я могу видеть будущее…
Она смотрела на потолок широко раскрытыми глазами, не мигая. И потолок раскрылся, и за ним проглянуло бледно-голубое небо с лёгкой пеной облаков. Лето. Сад. Ложе с золочёными ножками в виде львиных лап стояло среди зеленой травы. Элий играл с малышом. Карапуз и ходить толком не мог, после каждого шага падал, но тут же поднимался вновь. Элий подхватывал его и ставил на ноги.
– Я вижу будущее, – прошептала она. – Оно такое… такое…
– Хорошее?
– Недоступное…
Она замолчала. Элий тоже молчал.
– Ну вот, опять… – вздохнула Летиция.
– Что – опять?
– Ты слышал? Где-то плачет ребёнок!.. – Она поднялась, подошла к двери и распахнула её. Замерла на пороге, прислушиваясь.
– Тебе кажется.
– Нет, точно плачет!
Элий прислушался.
– Все тихо.
– Нет, заплакал опять… – Летиция склонила голову набок, прислушиваясь. – Пойду, поищу, где же он. Может, подкидыш? Я бы взяла его к себе.
– Не заблудись в доме, – остерёг он.
– Все это мелочи… – сказала она. – Только мелочи.
XI
Квинт наскоро перекусил на кухне и, сморенный теплом и усталостью, заснул в старом плетёном кресле. Проснулся он уже на закате оттого, что чья-то ладонь гладила его по лицу, чьи-то зубки слегка покусывали мочку уха.
– Кто здесь? – вскинулся Квинт и попытался вскочить, но все та же рука легко надавила ему на грудь, и Квинт обмяк.
– Кто здесь? – повторил он шёпотом. Голос его слегка дрожал. Как и он сам. То ли страх, то ли возбуждение – он не мог разобраться.
– Неужто ты боишься? – шепнул кто-то на ухо.
И он понял, что голос девичий, совсем юный.
– Нет, не боюсь, конечно… – Он не договорил – девичьи губы прильнули к его губам.
Поцелуй был так долог, что когда неведомая красавица (а Квинт уже знал, что обнимает красавицу – его руки, ласкавшие её тело, поведали ему об этом) наконец оторвалась от его уст, за окном совсем стемнело. Тьма умело скрывала прекрасное тело.
– Ты любишь меня? – спросила гостья. – Любишь, знаю, только ни о чем не спрашивай.
– Кто ты?
– Я – дочь домового. Самая нежная люба на свете. А у ваших домовых бывают дети?
– У Ларов? Не знаю. Наверное, мы их дети… А почему ты выбрала именно меня?
– Потому что ты – друг хозяина дома. А мой отец уже поболтал с хозяином. Так что теперь мы можем любить друг друга, как принято в наших краях.
Она бесцеремонно задрала его тунику, и они предались Венериным утехам в старом плетёном кресле.
– Квинт… где ты… – услышал он в самый разгар страстных ласк другой женский голос. Голос, как ему показалось, похожий на голос Летиции. Он попытался оттолкнуть любовницу, но она страстно зашептала:
– Зачем… меня никто не увидит, кроме тебя. – И Квинт поверил. И, придерживая тонкую талию неведомой красавицы, продолжил…
Та, другая женщина вошла и включила свет. И тут Квинт увидел свою таинственную возлюбленную – её белое тело, отливавшее желтизною взбитой сметаны в свете тусклой лампочки, её пшеничные волосы с золотым отливом. И её глаза, хитрые, чуть косо прорезанные, зеленые с жёлтыми искрами, и розовые губы, и розовый язычок меж розовых губ…
– Кто ты? – спросила женщина, что зажгла свет.
– Я охранник… Квинт… Приск… А ты?
– Я – подруга гладиатора. Что ты делаешь здесь, Квинт? – Она видела спинку кресла и запрокинутую голову Квинта.
– Спал, – отвечал тот сдавленным голосом. Волосы дочери домового взметались вверх при каждом движении. А в глазах вспыхивали и гасли золотистые искорки. Мысль, что подруга Элия может догадаться, чем он тут занят, ничуть его не смутила. Но гостья хозяина как будто ничего не замечала. Дочь домового она не видела.
– Я хочу тебе сказать…
– Да… – голос Квинта прерывался.
– Где-то плачет ребёнок. Ты слышал?
– Нет… – Квинт судорожно втянул в себя воздух.
– Ты странный какой-то.
– Я… – прерывистый вздох, – устал.
Она, кажется, о чем-то догадалась и затворила дверь. И тогда волна наслаждения накрыла Квинта.
XII
Летиция скользнула под одеяло и прижалась к Элию.
– Обыскала весь дом, а ребёнка так и не нашла… Чудно…
Она почти сразу заснула.
В таблине зазвонил телефон. Элий не хотел вставать. Надеялся, телефон позвонит и перестанет. Но звонки не умолкали. Пришлось подойти. Трубка была отделана моржовой костью.
– Ты представляешь, Перегрин, Сенека не умер, – услышал он голос Диогена. – У этого парня отменное здоровье. Его даже не парализовало. Рана, конечно, серьёзная, но совершенно не опасная. Парень вернётся на арену. И ты сможешь вновь с ним сразиться. И прикончить его во второй раз. – Диоген хмыкнул.
Элий положил трубку. Значит, догадка оказалась верной. А коли так, то Всеслав вернётся на арену и вновь будет биться с Элием. Победить Сенеку во второй раз будет куда легче. Надо только, чтобы Диоген не дал Сенеке до этого сразиться с кем-нибудь другим.
Бедный Сенека… Элий прошёлся по таблину. А что если… что если сказать ему?.. Нет, не надо. Нельзя. Всеславу это не поможет, а сделает только хуже… И все же… Элий вернулся в спальню, тихо, чтобы не разбудить Летицию, взял одежду. Авто придётся вести самому, а Элий дрянной водитель.
Он на цыпочках пошёл к двери. Летиция не проснулась. Во сне её губы шептали:
– Я здесь. Нет, ты не можешь меня видеть… но говорить со мной можешь… долго… да, очень долго… пока я сплю, а ночь ведь долгая… Да, здесь у меня ночь. А у тебя светло. Да, это я… конечно же я… Почему ты мне не веришь?.. И не плачь… глупо плакать… ну вот… я плачу тоже… и я тебя люблю… да, больше всех на свете… как Элия… его я люблю тоже больше всех…
Элий задержался на пороге.
– Нет, мой мальчик, все не так. Почему раньше я к тебе не приходила? Не знаю. Наверное, раньше не умела… А теперь научилась… Не знаю как… Но научилась. Тебе одиноко во дворце, я знаю. Но теперь я буду приходить. Каждую ночь. У тебя будет день… а у меня ночь… Да, я так далеко.
Летиция спала. И меж сомкнутых век текли слезы.
Элий спешно вышел из спальни.
XIII
Всеслав лежал в просторной палате, облепленный проводами и датчиками. Простыни были пёстрыми – в окнах сверкали цветные витражи, изображавшие Амура и Психею. Странная тема для больничных витражей. Всеслав лежал с закрытыми глазами, уткнувшись головой в деревянное изголовье: подушку после операции с его кровати убрали. Он уже пришёл в себя. И слыша шаги в коридоре, всякий раз поднимал голову – ему начинало казаться, что это Элий явился его навестить. Но Элий не пришёл. И Всеслав знал, что не придёт.
Как фекально все получилось. Элий едва его не убил… Или убил? А он, Всеслав, почему-то не умер. Странно. Должен был умереть и не умер. Только слабость во всем теле: не пошевелить ни рукой, ни ногой. Сейчас мальчишка может подойти его и ударить по лицу, оттаскать за волосы, дёрнуть за бороду… Почему-то фантазия рисовала бесконечную цепь унижений, вызывая приступы страха. Почему Элий не приходит, чтобы его защитить? Ему казалось, что Элий может это сделать… Да, может… Хорошо бы… сегодня, сейчас… Возьмёт за руку, сожмёт локоть… Но гладиаторы не приходят навещать друг друга в больницу… Никогда не приходят. Чтобы не видеть, не знать… Таков обычай. Жаль, что Элий не придёт. А вот если бы пришёл, Всеслав бы его убил. Он представил, как Элий корчится, истекая кровью. И фантазия эта доставляла жгучую, почти нестерпимую радость. Он видел тело Элия, распростёртое на жертвеннике какого-то мрачного храма, горящие факелы. Сверкающий нож, разрезающий горло связанной жертве. Тёмная густая кровь, хлещущая в подставленную чашу. Даже эта несостоявшаяся жертва и эта эфемерная кровь неожиданно придали силы его изувеченному телу. Всеслав приподнялся и даже попытался сползти с кровати…
В палату вошла медичка.
– Куда ты собрался, дружок? – Она уложила его и осуждающе покачала головой. Но при этом губы её расплывались в улыбке. – Герой ты у нас. Сейчас сделаем герою укол, и ты уснёшь, бедняжка… И будешь спать до утра. А завтра тебе станет легче. Подставляй пятую точку, герой!
И он заснул. И приснилось ему, что в палату отворилась дверь и вошёл Элий. Присел на стул возле кровати и долго смотрел в лицо спящему. Всеслав пытался поднять руку, чтобы дотянуться до кинжала, висящего у Элия на поясе, но не мог пошевелить даже пальцем.
– Рок сильнее богов, а людей – и подавно. Но я не подчинюсь ему. Я спасу тебя. Ещё не знаю как, но спасу. Вместе мы сдюжим, поверь мне.
«Я буду терпеть… – мысленно обещал Всеслав. – Буду терпеть. А потом принесу тебя в жертву…»
XIV
Элий вышел из больницы. Уже светало. Наступил новый день.
Около машины гладиатора поджидал юноша с белокурыми волосами до плеч. Его смуглое азиатское лицо и чёрные узкие глаза странно контрастировали с этими белыми волосами.
– Ну как он? – спросил блондин, явно нервничая.
– Сейчас спит. Как так получилось, Шидурху? Почему дух Сульде оказался в теле Всеслава?
– Этот парень всего лишь подвернулся в нужный момент… Я взял у тебя двести золотых в оплату за исполнение твоего желания.
– Я желал прекратить войны – и только! – закричал Элий. Он вспылил так неожиданно, что Шидурху-хаган отпрянул назад. – Слышишь, прекратить войны – вот моё желание! Ты клялся, что сумеешь, что спустишь на землю звезду Любви… ты клялся… – Элий внезапно замолчал, ибо приметил, что Шидурху-хаган нехорошо улыбается.
– А разве стоики не советуют вовсе отказаться от желаний и в этом обрести своё счастье? Ведь советуют. Что же ты не следуешь столь мудрым советам и все время желаешь? От желаний все беды. И эта беда – тоже.
– Ты сказал, что мне достаточно выйти на арену и драться. И целый год побеждать.
– А ты ответил: «Если надо, я готов биться с самим Сульде!»
– Но почему для этого надо подвергать этого юношу пытке?!
– Ты человек, римлянин, а не бог. Ты можешь биться только с человеком. И победить можешь только человека. Вот я и запер Сульде в человеческом теле. Вся беда Всеслава в том, что он сохранил свою душу. Она не успела покинуть тело. Такого не должно было случиться, но случилось. Теперь ничего сделать нельзя. Произошла ошибка. Но её не исправить. Ты должен драться и побеждать. Каждый раз только побеждать. И тогда Сульде будет становиться все слабее. Когда он станет слабым, таким слабым, что любой мальчишка одним ударом сможет сбить его с ног, ты победишь его окончательно. Продержись год, и душа Всеслава освободится. А Сульде исчезнет.
– Я должен спасти Слава. Этот мальчик ни в чем не виноват.
– Нет! Тут ничего уже не исправить. И не вздумай ему рассказать, слышишь? – Блондин схватил Элия за плечо. – Или все погубишь. – В голосе его послышалась угроза. И ещё страх. Элий глянул в упор, и блондин спешно снял с его плеча руку. – Вот увидишь, в следующий раз будет легче…
– Кому легче? Мне или ему?
– Тебе.
– Ты уверен?
Блондин пожал плечами.
– А война Рима с Биркой, как ожидали все, не началась. Разве этого мало?
Элий не ответил.
– Скажи, этого мало?! – настаивал блондин.
– «Людям не стало бы лучше, если бы исполнились все их желания», – прошептал Элий.
– Он ничего не должен знать! Ничего! – крикнул Шидурху-хаган. – И ты не смей ему говорить. Иначе все погубишь. Если я умру, Сульде вырвется на свободу.
– Он был прекрасным парнем. А теперь превращается в зверя. Почему так получилось?
– Сульде, – отвечал блондин. Будто вынес приговор.