рчаться из-за слова?!
И она одолела темную печаль в сердце и нашла силы поднять измученный взор, поглядеть в блестящие, страстные глаза Пьетро, шепнуть:
– Я люблю тебя. Какое счастье снова быть с тобой!..
– Ну вот, так-то лучше! – добродушно проворчал Аретино, мгновенно успокаиваясь из-за того, что обрел прежнюю покорную возлюбленную и мечтая сейчас только об одном: изведать ее покорности как можно скорее. – Идем, идем же!
Он шагал через две ступеньки, и Троянда чуть поспевала за ним. В мгновение они взбежали на верхнюю террасу, и обоим весьма некстати показался голос Луиджи:
– Осмелюсь спросить, синьор, но что делать с нею?
– С кем? – буркнул Аретино, не оборачиваясь.
– С Джильей!
– Тьфу! – плюнул Аретино, метнув через плечо яростный взгляд. – Да брось ее в канал – и все заботы.
Смешались три довольно громких звука: издевательский смешок Луиджи, жалобный стон Джильи и протестующий возглас Троянды, которая вырвала свою руку и отскочила, переводя возмущенный взгляд с Пьетро на его будущую жертву.
– Да ведь она на грани смерти! – вскрикнула девушка.
– Ну и что? Меньше будет мучиться, – хладнокровно заметил Аретино, спускаясь на ступеньку ниже и пытаясь вновь поймать руку Троянды. Но та не далась и глядела с таким осуждением, что Аретино вновь взъярился.
– Да чего ты хочешь, я не понимаю? – взревел он. – Ты соображаешь, за кого заступаешься?! Эта тварь два года назад уже была мною подобрана точно в таком же состоянии, как теперь… нет, еще хуже, потому что у нее была чахотка, и, не пожалей я ее, она и месяц бы не протянула. Я поддался человеколюбию, этой своей знаменитой слабости, дал ей приют, позвал докторов. Ее вылечили. Ей пригласили учителей. Она ни в чем не знала отказа! Но не прошло и нескольких месяцев, как она соблазнила самого любимого, самого талантливого моего ученика, Лазарио Цезарино. Это он назвал ее Джильей, а на самом деле она – Пьерина, Пьерина Риччья, жалкая плебейка, незаслуженно вознесенная судьбой… чтобы вновь сорваться в бездны порока. По ее наущению Лазарио украл у меня шкатулку с драгоценностями на пятьдесят тысяч дукатов – ты слышишь? пятьдесят тысяч! целое состояние, баснословная сумма! – и бежал вместе с этой тварью, которая тоже прихватила немало из того, что ей не принадлежало. И вот теперь я вижу ее снова – кучей тряпья она валяется у моих ног и молит о милосердии, в то время как Лазарио погиб… а мне его так не хватает! – Он резко умолк, словно не в силах был справиться с дрожью в голосе. – Да мне следовало отдать ее Совету десяти, чтобы ее, вместе с другими ворами, без церемоний задушили в черных мешках в застенках «Prigioni»[27]. А я хочу умертвить ее быстро и безболезненно. Ты сама говоришь, что часы ее сочтены…
– Вот именно! – перебила Троянда. – О Пьетро, разве ты – Бог, чтобы решать, кому когда умереть? Будь милосерд, прости эту несчастную, как прощал своих врагов наш Спаситель и завещал нам. Пусть она умрет в покое.
Откровенная скука выразилась в глазах Аретино.
– В покое! – возопил он, вновь воздевая руки. – В покое для кого?! Тащить умирающую в мой дом… кто, позволь тебя спросить, будет ухаживать за этой рванью?! Я не могу приказать этого ни одному из своих слуг – они убегут прочь с криками ужаса, да вдобавок у каждого есть свои обязанности.
Троянда поджала губы. Не то чтобы ей было так уж безумно жаль Джилью-Пьерину Риччья, тем более что за той водились истинные преступления. Но она просто не могла позволить, чтобы Пьетро – ее добрейший, великодушнейший Пьетро! – запятнал себя грехом. Он должен простить Джилью и дать ей умереть в прощении, спокойствии и человеческом тепле. Если он не понимает, что поступить следует именно так, Троянда сумеет ему внушить это. И хоть у нее с души воротит при одной мысли, что придется прикоснуться к этой куче тряпья, по которой прыгают вши наперегонки с блохами, этой потаскушке и воровке, именуемой пышным прозвищем Джилья, – лучше уж она запачкает руки грязью, чем Пьетро свою душу грехом. И, собрав все свои силы, она выпрямилась и заявила:
– За Пьериной буду ухаживать я. Я сама!
Луиджи, забыв о своей всегдашней, чуть насмешливой сдержанности, громко присвистнул. Аретино застыл с раскрытым ртом, а глаза его метали молнии. Вот-вот с языка сорвутся оглушительные громы… но в этот миг Троянда, которая прекрасно понимала, как нелепа и уродлива ее размалеванная физиономия, подняла подол рубахи и принялась вытирать лицо.
Из головы Аретино вмиг вылетели все мысли. Рубаха была узкая, и Троянде пришлось задрать ее довольно высоко. Ноги ее обнажились выше колен, и зрелище этих стройных точеных ног произвело на Аретино действие, подобное хорошему удару под дых. А Троянда, словно нарочно, поднимала рубашку все выше и выше.
Аретино и вообразить не мог, что способен так ошалеть лишь от созерцания двух прелестных ножек!
Что это там она говорила? О чем просила? Да она получит все, что угодно!
– Хорошо, хорошо! – еле выдавил он пересохшими губами. – Пусть эта тварь остается. Все, что хочешь! Делай что хочешь, но… только не сейчас! Потом! – И, чувствуя, что терпение его почти иссякло, что еще мгновение – и он опрокинет Троянду на террасу и овладеет ею прямо здесь, на глазах не только Луиджи, Пьерины и ревниво выглядывающих из дверей аретинок, но и на виду пассажиров всех гондол, во множестве плывущих по Canal Grande, он грубо поволок Троянду в дом, мечтая сейчас лишь об одном: поскорее найти хоть какой-нибудь укромный уголок.
Мгновение Луиджи озадаченно глядел вслед скрывшейся паре, затем пожал плечами. Строго говоря, увиденное его ничуть не удивило: он слишком хорошо знал своего господина. Однако «святая Дария» имеет на него огромное влияние… дура, она и не подозревает, сколь много могла бы иметь, подойди к делу правильно! Вот если бы он, Луиджи Веньер, мог вить такие веревки из Пьетро Аретино, он уж знал бы, о чем его просить… нет, чего требовать! Но, как говорится, Господь Бог всегда дает ожерелье тем, у кого нет шеи! Луиджи чуть не помер со смеху, когда глупая славянка принялась умолять синьора не совершать того, чего он и так никогда не совершил бы. Убить Пьерину! Чушь какая! Уж Луиджи-то прекрасно знает: снова заполучив в свои руки Джилью, Аретино не успокоится, пока не получит с нее своего долга… она ведь исправно платила, пока ей не попался на глаза златокудрый красавец Лазарио. А теперь ей предстоит отдавать еще и проценты, а их изрядно-таки набежало за эти два года!
Он перевел взгляд на Джилью, которая пыталась подняться, и брезгливо передернулся. Ну и грязна же она! И все-таки придется снова взять ее на руки и внести в дом, предоставив заботам чувствительной Троянды.
Троянда и Джилья. Роза и Лилия. Ну-ну… О, будь Луиджи садовником, он четырежды подумал бы, прежде чем соединить эти цветы в одном кувшине или корзине. Ведь всем известно, что роза и лилия – смертельные враги, их аромат взаимно убивает друг друга. А синьор Пьетро задумал соединить их на одной клумбе, то есть тьфу, в одном доме. Ну что ж, хоть это, говорят, святотатство, можно смело клясться именем Христовым: очень скоро в палаццо Аретино развернутся интереснейшие события!
Глава VIIIРоза и Лилия
Ежели дело обстояло и впрямь так, как думал Аретино, и Джилья была виновна в участи Лазарио Цезарино, то она заслуживала ненависти и презрения, ибо участь молодого человека была ужасна. Сначала его прогнали сквозь строй бичей, затем полуживое тело привязали к колу и потащили на барку, на которой плыли по Большому каналу, от Святого Марко до собора Святого Креста, хлеща окровавленную плоть раскаленными докрасна прутьями. И никто не знал толком, был ли жив Лазарио к тому времени, когда началось собственно умерщвление: его привязали к лошадиному хвосту и гнали от площади Святого Креста полпути до Пьяцетты, и на этой половине пути отрубили Лазарио (или его трупу) правую руку, а затем, между колоннами Пьяцетты, отрубили ему голову и четвертовали.
Троянду ужаснула жестокость казни; однако Аретино и Луиджи были раздавлены, когда поняли, что все это случилось в Венеции – можно сказать в их присутствии, на их глазах! Нет, они не были при казни некоего Альвизо Бенато, – под этим именем принял смерть Лазарио, – но помнили тот день: именно тогда сквозь строй бичей прогнали проституток, отдававшихся туркам. Лазарио предпочел умереть, не назвав своего имени, не попросил о помощи всевластного Аретино.
– Почему?! – тяжело стонал тот. – Я бы спас его, спас, несмотря ни на что! Или хотя бы облегчил его смерть!
Впрочем, Троянда понимала, почему Лазарио до последнего мгновения хранил свое инкогнито. Он обобрал, обманул своего благодетеля, и стыд за содеянное оказался сильнее страха смерти. За это его можно было даже уважать. Но только за это, ибо причиной столь жестокой казни Альвизо Бенато стали многие преступления. Схватили его в тот миг, когда он, под предлогом желания поцеловать проходившую мимо женщину, сорвал у нее с головы драгоценности и пустился бежать с награбленным. Его поймали. По закону виновного в таком злодеянии следовало повесить, а потом обезглавить, но еще до суда кто-то узнал в обвиняемом храбреца-любителя поединков (оба участника заранее отдавали свои кошельки и драгоценности третьему участнику – судье, так что потом имущество побежденного переходило к победителю) на базилике Святого Марка и не раз обагрявшего ее мраморный пол кровью, ибо Альвизо всегда выходил победителем. Почему он святотатствовал? Бог весть! Прохлада ли его манила, или ему очень хотелось попасть в рай, потому что, по венецианскому поверью, умершие здесь отправлялись прямо в объятия Святого Марко, какие бы преступления они ни совершили на земле… Впрочем, и за это святотатство он был бы всего-навсего задушен в «Prigioni», однако еще одна подробность его бурной жизни вскрылась в ходе следствия.
Драгоценности, щедро прихваченные Лазарио и Пьериной у своего благодетеля, иссякли довольно скоро, ибо парочка ела на золоте, денег не считала и швыряла дукаты на ветер пригоршнями, ни в чем себе не отказывая.