Присутствующие глядели на нее ошеломленно. Они привыкли к изящным оборотам речи, прикрывающим истинный, плотский смысл царящего в их монастырях разврата. А называть вот так, прямо и грубо, вещи своими именами… вдобавок слышать это из уст утонченной аббатисы… Но они были потрясены еще больше, когда отец Балтазар обреченно кивнул:
– Вы правы, прекрасная синьора. Вы совершенно правы: безнадежно опоздало сие письмо, и нам ничего не успеть сделать. Более того – сделать почти ничего невозможно, ибо человека, который к нам едет, не проймешь ничем.
– Вы знаете его? – подал голос отец Амедео, которого начала бить дрожь.
– Знаю, – кивнул отец Балтазар. – Его имя – Джироламо Ла Конти. О, это особенный человек! Главная и определяющая черта его натуры – злость. Он зол со всех сторон и только зол. В душе его живет только одно влечение – вредить всему, что может чувствовать вред, отравлять своим прикосновением все, до чего он дотрагивается!
У отца Амедео громко стукнули зубы от ужаса, а Цецилия кивнула:
– Да, я знаю таких людей. Они обычно не имеют ни страстей, ни пороков, которые, за недостатком лучших свойств, смягчают или, вернее, разбавляют жестокость натуры.
Отец Балтазар невесело усмехнулся:
– Вы ошибаетесь. Джироламо Ла Конти вовсе не такой оплот благочестия, каким вы пытаетесь его провозгласить. Это распутник из распутников, чревоугодник из чревоугодников, мздоимец, человек без чести и совести…
– Мздоимец? – встрепенулся отец Бертуччио, настоятель монастыря Сан Дзаккария. Бертуччио, как всем было известно, получил свою должность с помощью огромной взятки. – Это интересно…
– Распутник? – прищурилась мать Антония, аббатиса обители Санта Мария Глориоза ден Феррари, монахини которой вели постоянное негласное соперничество с сестрами аббатства Мизерикордия по количеству и качеству любовных историй. – Это еще интереснее!
– Увы, господа, не интересно ни то, ни другое, – покачал головой отец Балтазар. – Вы забыли мои слова: Джироламо злодей из злодеев и подлец из подлецов. Лучше не тратиться на Джироламо – это бессмысленно!
– Но ведь мы можем обвинить его самого в распутстве и вымогательстве! – запальчиво вскричала мать Антония. – Мол, сумма, которую ему дали, не устроила Джироламо, вот он и обвинил нас, вот и отправил письмо, безусловно лживое…
– Нам не поверят, – покачал головою отец Балтазар. – Поверят ему.
– Это еще почему?! – взвилась неуемная Антония, но Балтазар заставил ее окаменеть своей следующей фразой:
– Джироламо Ла Конти – племянник папы. Сын его любимой сестры Лавренции. Нам не поверят.
Отец Амедео застонал, мать Антония сквозь зубы процедила пару крепких словечек, которые восхитили бы какого-нибудь баркайоло; отец Винченцо из обители Санта Мария дель Орте пробормотал сокрушенно: «Sursum corda! Sursum corda!»[31], а Цецилия… а Цецилия промолчала.
Она слишком хорошо знала отца Балтазара, чтобы не понять: да не станет он собирать столько людей, чтобы предаваться с ними пустым стенаниям: все, мол, бесполезно, остается только в петлю или с камнем на шее в канал. Она знала: Балтазар приберегает какой-то сюрприз… и вот поймала его лукавую улыбку и услышала вроде бы равнодушное:
– Я забыл упомянуть, что Джироламо Ла Конти совершенно неграмотен.
– И что? – простонал отец Амадео.
Но Цецилия, которая была женщиной сообразительной, от его тупоумия вспылила:
– Да то! Значит, у него есть секретарь, который и будет писать донесения в Рим! Значит, нам предстоит прибрать к рукам этого секретаря!
– Браво, Цецилия! Браво! – воскликнул отец Балтазар. – Хотя, должен сказать, Гвидо Орландини – довольно крепкий орешек. Весьма умен! Весьма образован! Доктор обоих прав – обладает специальными знаниями в области канонического и римского права, ему разрешено преподавать, он является одновременно теологом и юристом.
– Орландини?! – задумчиво проговорила Цецилия. – Я слышала эту фамилию.
– Да, он родом из Венеции, – кивнул отец Балтазар. – И здесь, в Венеции, у него был брат – преуспевающий торговец. Я попытался через верных людей найти подходы к этому синьору Марко Орландини, но, увы, смог узнать только, что около двух лет назад он исчез при весьма загадочных обстоятельствах. Он где-то в Венеции, как мне кажется, но тщательно скрывается, и только иногда его торговые партнеры получают от него указания, как распорядиться тем или иным товаром или деньгами. Таинственный человек!
Цецилия, которая кое-что слышала об этом «таинственном человеке», с трудом сдержалась, чтобы не поведать собравшимся о том, как однажды, пятнадцать лет назад… Но сейчас это не имело значения: Марко все равно пропал!
– Итак, Гвидо Орландини, – продолжал отец Балтазар. – Насколько мне известно, он неподкупен, не нарушает обетов…
– Ох, воля ваша, – ехидно протянула мать Антония, – но я отношусь с большим недоверием к людям добродетельным и называю их лицемерами. Уж лучше такие, как Джироламо; они не лгут!
– Заткнись! – вдруг рявкнула Цецилия, терпение которой наконец иссякло. – Сколько можно тратить время на пустую перебранку?! Давайте наконец решим, что делать! Говорите, отец Балтазар, говорите скорее и, ради всего святого, не отвлекайтесь на эти перепалки!
Против ожидания, мать Антония смолчала. А может быть, она подавилась собственным возмущением. Во всяком случае, отец Балтазар поспешил воспользоваться воцарившимся молчанием и торопливо заговорил:
– Итак, донесение в Ватикан будет составлять брат Гвидо. Предположим, он напишет не ту гнусь, которую изольет на нас Джироламо, а совсем другой текст: мол, все спокойно в монастырях прекрасной Венеции, здесь царит всеобщее благочестие. Конечно, иногда монахи украдкой приемлют скоромное во время постов, но это единственный грех, который нам удалось обнаружить. Ну и тому подобное.
Мать Антония открыла было рот, но тут же снова закрыла его. Отец Балтазар послал ей успокаивающую улыбку:
– Вы правы, дорогая Антония. Донесение – это одно, а вот что случится, когда Джироламо вернется в Ватикан?! Я могу только молить Всевышнего, чьим промыслом мы все живы, чтобы Джироламо в Ватикан не вернулся. Разумеется, тут мы постараемся помочь Господу… Но это потом. На подготовку и осуществление сего у нас еще будет время. Пока первейшая задача – совращение святого Гвидо!
Цецилия невольно расхохоталась, а потом, спохватившись, что сама же нарушила свой запрет, виновато прикрыла рот ладонью.
Ох, как полегчало у нее на душе, когда сделалось ясно, как действовать дальше! Умница Балтазар. Замечательно придумано! А вот эти слова – «совращение святого Гвидо» – навели ее на еще более замечательную выдумку. Однако она никому об этом не скажет, кроме… кроме той, кому предстоит это осуществить. А пока послушаем, что говорят другие.
– А кого он предпочитает? – сразу перешел к делу заметно оживившийся Амедео.
– Поскольку пока что он хранил обет целомудрия, это никому не ведомо. Однако в противоестественных пристрастиях замечен не был! – сурово ответил отец Балтазар. – Лучше всего подпустить к нему женщину… обольстительную женщину! Думаю, не у вас, мать Антония, так у вас, мать Цецилия, мы такую найдем.
Взгляд, которым он одарил обеих аббатис, был достаточно пылок и красноречив и сделал бы честь любому рыцарю. Балтазар явно намекал, что, пожелай обе настоятельницы принять участие в игре, благочестивый Гвидо уж наверняка не устоял бы перед ними, и тогда загвоздка была бы лишь в том, которую предпочесть. Поэтому лучше избавить Гвидо от проблемы выбора, а выбрать самим…
– У меня есть то, что нужно! – затараторила Антония, не дав Цецилии и рта раскрыть. – Таланта – искусная в разговоре, знающая все тонкости своего ремесла. У нее такая грудь, что мужчины теряют голову при одном только взгляде на нее! Туллия – это, конечно, глаза! Рот! Чувственный, зовущий рот! А бедра, бедра!.. Клянусь ранами Христовыми! – Мать Антония закатила глаза.
Улучив мгновение, Балтазар и Цецилия переглянулись поверх ее головы, невероятным усилием спрятав усмешки. Оба тут же вспомнили одну из комедий Аретино, где действовали две куртизанки, которых, по странному совпадению, звали Таланта и Туллия. А мать Антония вела себя точь-в-точь как персонаж этой пьесы Альвидиса – старая сводня, выхваляющая свой товар, но не упоминающая о том, что Таланта – хитра и ловка, будто ростовщик, а Туллию алчность способна толкнуть на преступление. Реальные носительницы этих имен были хороши и обольстительны, слов нет, однако Балтазар и Цецилия понимали: чтобы совратить Гвидо Орландини, нужно нечто особенное!
Мать Антония попыталась еще что-то сказать, но Балтазар остановил ее мягким жестом:
– Хорошо, моя дорогая. Мы знаем ваш «товар». Верю, что девушки привлекательны, однако… боюсь, если они приступят к благочестивому Гвидо со своими ухватками, он выгонит их вон с порога, даже не взглянув на знаменитые бедра и не дав раскрыть чувственные рты. Однако что же вы молчите, Цецилия? Неужели в вашей обители перевелись красавицы?
– Может, и не перевелись, да ведь она считает, что ни одна женщина ей в подметки не годится! – проворчала Антония себе под нос, однако достаточно громко, чтобы быть услышанной.
Впрочем, Цецилия сочла за лучшее сохранить на лице дружелюбную улыбку: перед лицом опасности не время для свар, и дура Антония, если этого не понимает!
– Если уж мы заговорили о товаре, – скромно сказала она, – то вы ведь знаете: ни один купец до последнего мгновения не покажет публично лучших своих вещей, чтобы у него не похитили их рисунок, чтобы не нашлось подражателей им.
– Все правильно, – кивнул Балтазар, – но сейчас как раз и настал этот последний момент. Поэтому покажите нам это сокровище. Как лучше поступим: подождем, пока девушку привезут, или съездим к вам все вместе?
– Да она здесь, – пожала плечами Цецилия. – Я взяла ее с собой – на всякий случай. Ожидает в приемной. Вы позволите оставить вас на несколько минут?