Плеть повисла. И рука повисла, будто вся сила жизни ушла из нее. Да и весь он ослабел настолько, что едва мог стоять, едва мог разомкнуть губы и шепнуть:
– Изыди… дьяволица!
Она отпрянула, и Гвидо был пронзен, как молнией, мгновенным ужасом оттого, что она исчезнет сейчас вместе с огоньком своей свечи. Но девушка не исчезла, не отошла – просто откинула голову, чтобы заглянуть в его лицо (они были почти одного роста). Всмотревшись в его измученные глаза, она тихо улыбнулась и шепнула:
– Нет, нет. Я не дьяволица, не бойся. Видишь? – и торопливо перекрестилась. – Я живая, я женщина!
Живая? Женщина?! Так вот оно что! Боль от грехопадения, боль от ран, боль от перенесенного унижения слились в единую силу и мгновенно превратили Гвидо в некое существо, объятое враз яростью и облегчением, в субстанцию, еще не ведающую, что она – лед или пламень. Душа разрывалась… с неистовым криком Гвидо вновь взметнул плеть и обрушил ее на точеные белые плечи, выступавшие из тьмы… те самые плечи, которые он недавно обнимал.
Незнакомка вскрикнула пронзительно, возмущенно, однако не отпрянула, не бросилась прочь, а придвинулась еще ближе, припала к нему, обняла, прильнула…
Плеть выпала из онемевших пальцев. Запах ее волос, ее тела опьянил, опутал дурманящей сетью. Он ощущал касанье ее часто дышащей груди, видел спутанные золотистые кудряшки, видел кровоточащий след на ее плече… Попытался коснуться его, но незнакомка задрожала, издала протестующий стон.
Ей больно. Больно! Сознание этого отрезвило Гвидо. Она и впрямь живая. Женщина…
«Женщина… Да ведь это и есть – дьяволица!» – простонал кто-то внутри Гвидо. Простонал – и умолк, а от сердца отлегло: словно бы все его прежние представления о «сосуде греха» вымелись прочь и развеялись в воздухе. Гвидо смог перевести дыхание и улыбнуться, и даже боль, чудится, отпустила.
Женщина. Значит, не зря он в первое мгновение посылал ее к Джироламо. Бедняжка, верно, и впрямь ошиблась в потайных переходах (теперь он понимал, что она, конечно, проникла в его покои через какую-то необычайно хитрую секретную дверь, обнаружить которую непосвященный не сможет никогда!) и забрела не в ту келью, так что все ее дивное эротическое представление было устроено не для того зрителя. Это перед Джироламо она должна была лежать. Это ему предназначен был нетерпеливый, томительный шепот: «Иди ко мне!» Это руки Джироламо, это естество Джироламо должны были…
Нет!
С губ ли Гвидо сорвался крик, или это «Нет!» исторгло все его существо, потрясенное взрывом мучительной ревности?
Нет. Только не это. Жирные руки Джироламо, мокрые губы Джироламо, изъязвленная плоть Джироламо – и эта живая, вздыхающая, сияющая красота?
Нет. Она досталась Гвидо (какое имеет значение, по воле неба или земли!), она принадлежит ему, и он не отпустит ее. Не отдаст! Никому не отдаст! Никогда.
Осторожно, стараясь не задеть кровоточащей полосы, Гвидо обнял девушку. Она испуганно вздрогнула. Она ведь не знала, что Гвидо больше никогда не причинит ей боль. Не сможет! Уж лучше он будет мучить самого себя!
И, наверное, она почувствовала это, потому что напряженное тело ее расслабилось и доверчиво прильнуло к Гвидо, как бы сливаясь с ним всеми своими чудными изгибами. Ему нестерпимо захотелось снова увидеть ее лицо, и, как бы почувствовав это, она подняла голову и посмотрела на него почти неразличимыми в темноте, странно мерцающими глазами. Губы ее дрогнули… это был еще не шепот, а как бы его предвестие, но все существо Гвидо затрепетало в ожидании этих слов.
Вдруг глаза девушки расширились. Она смотрела на что-то за спиной Гвидо. И когда судорога прошла по ее телу, передавшись ему, он, еще не зная, что произошло, испытал прилив мгновенного, мучительного отчаяния, вдруг поняв: он потерял ее, потерял навеки!.. И это чувство ужаса было даже сильнее того потрясения, которое он испытал, услышав за спиной душераздирающий вопль:
– Смотрите! О, смотрите!
Гвидо обернулся.
Цецилия Феррари, и отец Балтазар из монастыря Сан-Стефано, и толпа полуодетых монахинь, воздевающих свои наперсные кресты, как бы сторонясь греха, и еще какие-то люди в сутанах… И все кричали, кричали… До Гвидо донесся язвительный голос отца Балтазара:
– Если не ошибаюсь, вы приехали сюда, чтобы уличить нас всех в распутстве, брат мой?
Он обращался к Гвидо? Нет, к Джироламо.
Джироламо тоже был здесь – смотрел на своего секретаря остановившимися, выпученными глазами. Какое-то время он стоял недвижимо, потом ринулся вперед, оттащил девушку от Гвидо, грубо хватая ее своими жирными, короткопалыми руками…
Гвидо не сопротивлялся. Стоял, будто пронзенный молнией, и не дрогнул даже тогда, когда человек в черном, с лицом, неразличимым под низко опущенным капюшоном, приблизился к нему и положил руку на его плечо со словами:
– Вы арестованы. Идите за мной.
Потом эти слова прозвучали еще раз – для нее.
Для нее…
Глава XVПроделки этого Харона
Ponte dei Sospiri – Мост Вздохов – повис над узким каналом, упершись своими концами в стены зданий, стоящих на противоположных берегах. Это крытый мост, и мягкая, плавная линия его крыши, увенчанной завитками, повторяет изгиб узорной арки; в его окнах узорные решетки…
Мост Вздохов может показаться вполне приветливым, если не думать, что он соединяет Дворец дожей со зданием тюрьмы Карчиери, а потому совершенно справедливо пользуется своей печальной репутацией.
Узкая и зловещая лестница ведет на Мост Вздохов.
В нем пыльный, мрачный проход. По сторонам – окна, заделанные решетками, которые изнутри кажутся куда менее воздушными и изящными, чем снаружи, издалека. Преступника вели в камеру этой темной жилой. Останавливаясь здесь, у окна, на мгновение, он прощался с дневным светом, а часто и с самой жизнью. Лучшего места для последнего вздоха нельзя и отыскать! Направо вся бесконечная даль лагун, залитых солнечным светом, с черточкою Лидо на краю, с Сан Джорджио Маджоре ближе… Гондолы скользят по лазурным каналам, словно перламутром одетые облака несутся мимо. Изредка мелькнет птица… а там, впереди, по направлению черного и мрачного хода, уже тускло слезятся лампадки в руках суровых и молчаливых тюремщиков, уже слышится пронзительный визг дверных петель, щелканье железных замков и отдаленное, слабое позвякивание цепей…
Тюрьму Карчиери иногда называли Piombi – Свинцовая, потому что ее крыша была покрыта свинцовыми листами, и это делало пребывание там в жаркую пору совершенно невыносимым. Однако не меньше славились и ее подвалы.
Два человека неспешно продвигались в непроницаемой тьме подземного коридора, слабо рассеиваемой огнем фонаря.
Столь медленно шли они не потому, что плохо различали путь. Здесь оба могли идти хоть с закрытыми глазами, вдобавок за долгие годы они научились видеть в темноте. И не зрелище холодного камня, сочащегося стылыми слезами подземных вод, не болезненные стоны, слышимые то здесь, то там, не визг цепей, не душераздирающие вопли, вдруг проносящиеся под низкими сводами, замедляли их путь. Нет, они едва замечали, едва слышали все это. Если кто-то и думал, что в могиле лучше, чем в этих подвалах, то уж никак не эти два человека, которые служили тут тюремщиками и находили свою работу вполне привлекательной. А шли они медленно только потому, что спешить особо было некуда. Какая разница, сейчас или через час настигнет смерть того, за кем они идут?.. Тюремщикам этим частенько приходилось бывать и палачами, а потому они были властны в своем времени. Сейчас как раз выдался такой случай.
Впрочем, один из них не отказался бы пойти побыстрее. Он был младше сотоварища лет на десять и служил в Карчиери недавно, так что кровь его еще не успела оледенеть и невольно бежала по жилам живее при мысли о том, как молода и хороша собой узница, к которой они идут. Бедняжку ждет смерть, это правда… но они-то останутся в живых, а значит, будет только справедливо, если оставят себе немножко приятных воспоминаний по этой хорошенькой преступнице. Беспокоился Паоло (так звали молодого тюремщика) лишь оттого, что Лука, его сотоварищ, обычно считал себя вправе – по старшинству! – первым иметь дело с женщинами, которые нет-нет да и перепадали в награду усердным служителям правосудия. Обычно Паоло терпеливо ждал; однако сегодня особенное нетерпение разъедало ему чресла. Он робко надеялся, что ежели Лука не торопится, значит, не больно-то хочет позабавиться. Может быть, плоть его поостыла и для задора он пожелает поглядеть, как исполняет свое дело молодой и горячий Паоло? Ну что же, тот обеспечит ему зажигательное зрелище! Правда, жаль бедняжку, у которой воспоминание о слюнявых губах и вялом отростке Луки будет последним в жизни. Но… но ведь никто не помешает Паоло сменить напарника и еще раз утешить узницу перед тем, как они задушат ее и вынесут тело, чтобы сбросить в канал?
Словом, мечты в голове Паоло роились самые радостные, и он ощутил себя так, словно вдруг споткнулся – и упал на черный, осклизлый пол, когда в камере их встретила не обезумевшая, рыдающая, готовая на все ради продления жизни женщина, а неподвижное тело, столь же холодное, как та каменная скамья, на которой оно лежало.
– Вот те на… – растерянно промямлил Паоло, а Лука сокрушенно зашмыгал носом:
– Да, не повезло… Померла!
– Неужто померла? – испугался Паоло. – А может, в бесчувствии? Говорят, с благородными это бывает.
– Да какая она благородная! – пренебрежительно хмыкнул Лука. – Распутная монашка. Нашел тоже благородную!
– Распутная монашка? – изумился Паоло. – Да за что же ее сюда одну, когда тут весь монастырь должен по лавкам сидеть, и не один монастырь?!
– Дура потому что – вот и очутилась здесь, – пояснил Лука. – Умные-то не попадаются! А эта, верно, спятила: мало ей показалось обыкновенных мужиков – захотела священника! И не простого! Знаешь, на кого она покусилась? На секретаря папского посланника!
– Да что ты говоришь?! – ужаснулся Паоло. – Самого папы римского?!