– Ты врала, ты все врала… – твердил он, словно обезумев. – Ты нас купила на сказку об Аретино. Ты поняла, что он нам нужен, и купила нас!
Так вот в чем причина… А она-то, сумасшедшая, она-то что возомнила? Всего лишь обманутые надежды бесят Григория – отнюдь не обманутые чувства. За кого же он ее принимает? А за кого бы ни принимал – ему предстоит еще раз обмануться.
– Ну, чего заладил – Аретино, Аретино! – грубо крикнула она. – Не плачь – будет тебе Аретино!
Григорий выразительно хмыкнул. Судя по выражению его лица, он не верил ни одному слову Троянды. И она тоже взъярилась:
– Не веришь?
– Не верю, – отмахнулся Григорий. – Полюбовник-то твой помер. Кто нас теперь представит Аретино?
– Кто? – сверкнула глазами Троянда. – Я, вот кто!
– Ты-ы? – изумленно взвыл ободрившийся Васятка. – А ты кто такова?
Григорий же ничего не спросил, но короткий взгляд его, чудилось, пронзил Троянде сердце, таким презрительным и острым был он. А потом нехорошая усмешка тронула его твердые губы, он снова налег на весла, и Троянда сама не знала, радоваться ей или печалиться тому, что лодка начала разворачиваться к берегу. Значит, он все-таки поверил ее словам… и всему тому, что угадывалось за ними.
Троянда помнила, как поздно встают во дворце Аретино, и была готова к тому, что ждать придется долго. Разумеется, она не собиралась топтаться в приемной – надеялась пройти к Аретино, едва он глаза продерет. Надо думать, Луиджи ей не откажет в такой малости, как протекция у бывшего любовника! И она была просто ошарашена, когда привратник сообщил, что синьора Веньера он позвать не может, ибо его со вчерашнего дня нет и никто не знает, где он.
Троянда с досадой прикусила губу. Что же делать? Не у Пьерины же протекции просить, в самом деле!.. А почему бы и нет?! Главное, поскорее отделаться от этих молчаливых русских, чьи недоверчивые взоры так и сверлят ей спину. Того и гляди, Григорий снова примется обвинять ее во лжи! И, не дав себе времени подумать и заколебаться, Троянда снова подступила к привратнику:
– Можешь ты по крайней мере сообщить обо мне донне Пьерине?
Почудилось или привратник и впрямь на глазах сделался меньше ростом?
– Пье-ри-не? – проблеял он чуть слышно.
– Ну да, Пьерине Риччья! – нетерпеливо воскликнула Троянда. – Ну, Джилье, Джилье, глупец!
– Джи-и-ль-е-е… – почти неслышно простонал привратник и попятился от Троянды, отмахиваясь, будто она порола несусветную чушь, и в то же время не сводя с нее перепуганных, выкаченных глаз. И вдруг он насторожился, замер на миг, а потом юркнул в какую-то боковую дверцу столь проворно, что Троянде почудилось, будто его унесло ветром. Но это был не ветер, а раскаты мощного баса:
– Кто здесь говорит о Джилье?!
У Троянды невольно поджилки задрожали, такой яростью был исполнен этот голос. Да что они сегодня – сговорились, что ли, орать на нее?! Сперва этот русский, теперь Аретино! Что это с ним? Он же сейчас лопнет от злости! Лицо в один цвет с пурпурным плащом!
– Кто здесь осмелился произнести ее имя?! – взревел Аретино – и вдруг ярость вышла из него с этим ревом, как воздух выходит из надутого пузыря: – Троянда? Это ты – Троянда?! Ты вернулась? Ты узнала, как мне плохо, и пожалела своего любимого Пьетро? Значит, ты простила меня?!
Аретино сгреб ее в объятия и залепил рот таким поцелуем, что Троянда едва не лишилась чувств. Туманом заволокло ее голову… но это не был туман страсти, который овладевал ею прежде, лишь только стоило Аретино ее поцеловать. Нет! Это был туман дурманящего, почти невыносимого отвращения, и ей показалось, будто она вот-вот задохнется от брезгливости к мясистым, влажным губам Аретино, однако тот резко прервал поцелуй – для того, чтобы простонать:
– Tы вернулась! Tы одна понимала меня – всегда, всегда! Tы одна любила меня, а я… я всегда любил тебя одну, поверь!
– Меня-а? – вытаращила глаза Троянда. – Позволь, но ведь ты любил Джилью? Ты бросил меня ради нее, разве нет?!
Аретино повесил голову, а потом сунул пальцы в свои круто вьющиеся, красиво поседевшие на висках кудри и с силой рванул их:
– Любил ее, да! Бросил тебя – да, да! А знаешь, что сделала она? Знаешь, как она вознаградила меня за мое великодушие, за любовь, за преданность? Она сбежала от меня! И с кем? С кем, ты думаешь?
Троянда от изумления едва могла покачать головой.
– Tы не догадываешься? – вскричал Аретино. – Еще бы! Да ведь нормальному человеку такое и в голову не может взбрести! Она совратила Луиджи Веньера! Этого мужеложца! И сбежала с ним, прихватив пятьдесят тысяч дукатов!
Кажется, подумала Троянда, эта сумма уже имела отношение к Джилье…
Она не знала, смеяться злорадно или плакать вместе с Аретино, который рыдал, уткнувшись в ее плечо, издавая жалобы бурные, как рыкания раненого тигра, сменившиеся пылким самоутешением, что будет вырвана с корнем из сердца эта несчастная, эта проклятая любовь к неблагодарной, что пусть только Пьерина – жалкая, покинутая, умирающая – приползет к нему снова в поисках прощения, и он найдет в себе силы отвергнуть ее…
Слезы Аретино вымочили Троянде шею, плечо. Она оттолкнула бы его, да не хотела еще пуще позорить в глазах тех двоих, которые так и стояли на нижних ступеньках террасы, глядя на устроенное перед ними бесплатное представление. Троянда ухитрилась одним глазком, поверх дрожащего плеча Аретино, взглянуть на русских. Васятка застыл с разинутым ртом, имея самый ошеломленный вид. Похоже, все пережитое и увиденное им нынче ночью и утром уже не укладывается у него в голове, и он превратился в олицетворение полнейшего обалдения. Григорий же… Губы поджаты, глаза прищурены, и сквозь эти щели так и режут Троянду кинжалы взглядов. Похоже, он теперь в очередной раз убедился в том, что брат его – редкостный умница, коли ни на грош не верил Троянде и опасался ее. Удивительно, что при всей силе своего презрения Григорий еще не кинулся прочь, бросив на прощание какое-нибудь самое грязное ругательство. Ах да… ему ведь до зарезу нужен Аретино!
Словно ощутив, что Троянда думает о нем, Пьетро отстранился и уставился в ее лицо стеклянными от слез глазами:
– Но ты-то не покинешь меня, верно? Останешься со мной?
Она смотрела не на него. Она смотрела на Григория, который тоже услышал эти слова и вдруг махнул рукой, резко повернулся и одним прыжком оказался в лодке, которая от сильнейшего толчка закачалась так, что он едва не вылетел за борт. С трудом удержался на ногах, гаркнул:
– Васятка! Ты что, примерз к ступеням?!
Аретино оглянулся, только сейчас заметив незнакомцев, протрубил в нос, заложенный слезами:
– Кто вы, синьоры? Сожалею, но не смогу вас принять сегодня.
– Нет, ты примешь, – перебила Троянда, вырываясь из его дрожащих рук. – Потому что я останусь с тобой, только если ты их примешь и сделаешь то, что они хотят.
Лицо Аретино побагровело, и в глубине души Троянда мгновенно струхнула: она никогда прежде не осмеливалась говорить с Пьетро в таком тоне! А что, если он сейчас поймет, что вполне может обойтись без нее – и выгонит и ее, и русских? Ой, нет, тогда ей лучше сразу утопиться в Canal Grande, чем снова встретиться глазами с Григорием, услышать его ненавидящий голос!..
– Ты… останешься? – пробормотал Аретино, и Троянда с изумлением распознала не ярость, а радость в его взоре. – Правда? Клянешься?
– Клянусь. Если ты…
– Да, да. Конечно. Я сделаю все, что ты хочешь! – Аретино схватил ее руки, покрыл их поцелуями.
Против воли Троянда была тронута. Она не смогла не усмехнуться, оценив насмешку судьбы: если бы она прежде хоть раз осмелилась не взирать на Аретино, как на божество, может быть, он не изменил бы ей так откровенно, так бесстыдно. Наверное, топтаться на пьедестале, куда вознесло его обожание Троянды, Аретино порою было неудобно, скучно и одиноко. Сила Джильи заключалась именно в том, что она воскрешала самые низменные стороны натуры Пьетро. Ведь в глубине души он оставался тем же плебеем из Ареццо, каким появился на свет. Джилья, умная, как бес, это понимала. Понять это было можно, только не любя Пьетро. А Троянда любила, вот и трепетала перед ним. Теперь же она свободна от него!
Нет. Нет… она опять отдает себя в его власть. Продает! Но уж теперь плата вперед.
Бегло улыбнувшись Аретино, она отняла у него руку и приглашающе махнула русским. Григорий глянул исподлобья. Васятка, одной ногой стоящий в лодке, другой – еще на ступеньках, так и замер враскоряку, перебегая непонимающим взглядом с Троянды на своего злющего приятеля.
Наконец Григорий кивнул ему, и Васятка неловко переместился на террасу. Григорий выбрался медленно, как бы нехотя; так же неспешно поднялся по ступеням и встал не ниже Аретино, как подобало бы просителю, а даже на одну ступеньку выше, так что Аретино теперь глядел на него снизу вверх. Впрочем, Аретино даже и не заметил этой непочтительности, с явным интересом ожидая этого незнакомца, в глазах которого светилось такое пренебрежение, как будто он пришел не просить, а отказывать в просьбе. И Троянда смотрела на Григория, и сердце ее ныло от горя, что больше никогда, никогда…
Она сморгнула слезы и настороженно покосилась на Аретино. О чем-то он думает? Пытается определить, кто такой Григорий? Чужак, путешественник – сразу видно. Венеция и была городом путешественников, моряков, но очень нелегко отличить моряка от пирата, а морского путешественника от морского разбойника! И, похоже, Григорий подтвердил самые худшие подозрения Аретино, когда на вопрос: «Чем же я могу быть вам полезен, синьор?» – услышал ответ:
– Помогите мне встретиться с Барбаруссой!
Конечно, Троянда слышала имя знаменитого турецкого пирата. Но удивительнее всего, что Хайреддин Барбарусса не был турком. Как и его старший брат, легендарный пират Арудж, он был сыном гончара-христианина, который перебрался в Митилену после ее захвата турками. В шестнадцать лет Арудж принял мусульманство, нанялся на пиратский корабль, вскоре стал капитаном и самым добычливым тунисским пиратом из тех, которые грабили испанское побережье и торговые суда. Против него ополчился Фердинанд Католик, король Испании, – и с этого времени пиратство перестало быть только промыслом: оно стало новым пр