Утром я был немало напуган, выйдя из палатки. От полога с громкими хлопками крыльев отлетел журавль. Догадался: супруг или, напротив, супруга раненой птицы. Я знал, что танчо, как и белые гуси, объединяются парами на всю жизнь и верность их граничит с самопожертвованием. Похоже было, что он находился возле палатки всю ночь.
Пернатый опустился неподалёку, замер в чуткой стойке, неотрывно глядя на меня. Так он и простоял битый час, пока мы завтракали и собирались в маршрут.
Раненую птицу мы оставили в палатке, тщательно застегнули полог. Сейчас с ней в два счёта расправился бы любой хищник.
На третий день журавля вынесли из палатки, поставили на мох. Он сразу увидел своего соплеменника, супругу или супруга, неотлучно дежурившего на стоянке эти дни. Рванулся из рук, побежал к нему. Длинные ноги подвернулись — упал, пропахав клювом землю, но тотчас поднялся.
Мы отошли от палатки, чтобы не пугать птиц. Теперь и тот, что ожидал на стоянке, неуверенными шажками направился к нашему танчо.
И вот они рядом. Стукнулись клювами, издав тупой костяной звук. Красные шапочки задёргались челноками. Одновременно выбросили крылья, подпрыгнули, дёрнув в воздухе согнутыми левыми ногами. Так начиналась первая фигура журавлиного танца.
Но сейчас птицы не собирались танцевать. В прыжке они не опустились на землю, а поднялись, отчаянно хлопая крыльями, над тайгою. Затем одна пристроилась в хвост другой, пернатые сделали круг над стоянкой и поплыли по направлению к журавлиной пойме. И опять в утренних солнечных лучах птицы казались оранжевыми.
ЖАЛКО, ОДНАКО…
На этом арктическом острове, отброшенном в Ледовитый океан за сотни миль от материка, нам предстояло пробурить несколько скважин.
Едва был разгружен прокопчённый трудяга Ми-4, не успели буровики разместиться в бараке, как я уже прихватил свой мощный английский бинокль и, миновав маленькую эскимосскую деревеньку, поспешил на побережье. Ещё с воздуха я заметил большое моржовое стадо. Хотелось рассмотреть морских исполинов поближе.
Бухта крутым рогом снежного барана врезалась в берег. Слева и справа теснились, вплотную подступая к воде, древние морщинистые скалы. За сотни тысяч лет жестокие ветры, непрерывно дующие с Северного полюса, причудливо обточили камень, изваяли гранитные скульптуры. Вон там голова турка в чалме, с горбатым носом и бородкой клинышком, а там во весь рост скорбно застывший старец в длинном одеянии, похожий на апостола… Ледяные туманы, высвеченные неуёмным арктическим солнцем, иногда ненадолго закрывали скалы, и когда они появлялись над водою вновь, то казались призрачными, нереальными.
Был разгар неласкового арктического лета. Дрейфующие льды отошли от острова метров за триста, образовав вдоль побережья полоску чистой воды. Даже сейчас, в яркий солнечный день, вода оставалась одноцветной — свинцовой. Ледовитый океан не Средиземное море, не переливается яркими павлиньими красками. Зато льды, тысячемильное нагромождение торосов, купаясь в солнечных лучах, играли диковинными цветами. Их невозможно перенести на холст; таких нежных, лёгких, чисто-прозрачных красок не существует в палитре художника. Один торос был янтарный, другой сиреневый, третий алый… Казалось, иная, не земная сила сотворила эти краски, на самом деле всё объяснялось просто — преломлением морской соли в солнечных лучах.
Льдины, большие и малые, круглой и яйцеобразной формы, были отделены одна от другой неширокими трещинами и разводьями. Почти на каждой лежали моржи, лишь один находился в полынье. Он отдыхал в вертикальном положении, из воды торчали лысая усатая голова с белыми бивнями и округлые плечи.
Звери успели хорошо загореть. Они ухитрялись загорать, менять цвет толстой — трехсантиметровой — кожи под скупым арктическим солнцем. Среди них были и рыжие, как апельсин, и светло-коричневые, и даже по-поросячьи розовые.
Разглядеть четырёх-пятиметровых великанов весом до полутора тонн было нетрудно и невооружённым глазом, и я хорошо различал приплюснутые спереди головы, упруго торчавшие из мясистой верхней губы вибриссы — усы, толстые, восьмидесятисантиметровой длины бивни, широкие передние ласты (задние ласты у лежавших моржей были подогнуты вперёд и скрыты жировыми складками). Спавшие звери храпели так сладко и громко, что я их услышал ещё за толстой бревенчатой стеною барака; те, кто бодрствовал, переговаривались — по-медвежьи ревели, по-коровьи мычали, по-свинячьи визжали и хрюкали. Даже с такого расстояния ветер донёс до меня крепкий зловонный запах.
Мне показалось, что звери лежат хаотично; где выбрались на сушу, там и залегли. Обманчивое впечатление! Присмотревшись, я сразу выделил самок с детёнышами. Молодые и старые мамы — айвоки и агнасалики, как называют их эскимосы, — находились с кассекаками — малышами — по отдельности, на своей льдине, у самой кромки, чтобы в случае опасности успеть нырнуть. Они лежали в самых разнообразных позах. Чаще кассекаки, взобравшись на широкие материнские спины, дремали. С серебристой шёрсткой, отчаянно курносые, с выступающей челюстью, они здорово смахивали на бульдожек, особенно когда приподнимались на кривых передних ластах. Если самка кормила, то она заваливалась на бок, в истоме вытянув на льду шею, а детёныш пристраивался к сосцам и жадно чавкал. У айвоков и агнасаликов кожа была почти голая со множеством морщин и складок. Время от времени самки беспокойно крутили головами: нет ли опасности? Выкармливают, пестуют своих чад они долго, до двух лет. Целый год кассекак питается только материнским молоком, затем, когда покажутся клыки, ещё год самка учит пестуна добывать пищу, пропахивать бивнями морское дно, выискивать рачков, моллюсков, звёзд. Мать сильно привязана к своему малышу и не покинет, не оставит детёныша, даже раненная: прижав к груди передними ластами, непременно уйдёт с ним в океан. И, будьте уверены, пойдёт на явную гибель, но попробует отомстить тому, кто осмелится тронуть детёныша.
Тесно прижавшись друг к другу, тоже на своих, отдельных льдинах отдыхали старые самцы — антох-паки. Они устали от жизни за три десятилетия, не обращали никакого внимания на самок, и ничто их не занимало и не волновало. Долгие часы антохпаки дремали в одной и той же позе. Бивни их были стёрты почти наполовину, а на толстой, бугристой от шишковатых наростов коже красовались многочисленные шрамы и рубцы — следы буйной, давно ушедшей молодости, страшных поединков с сородичами. На широких спинах морских зверей сидели белые чайки, выклёвывали из складок кожи паразитов.
В компаниях молодых, подросших самцов — ункаваков — то и дело возникали жестокие драки. Льдины, на которых они лежали, были в пятнах крови. Повод для драки мог быть самый ничтожный: например, слишком громкий рёв, который не понравился соседу, ненароком придавленный соплеменник. На самок моржи — ноль внимания. Они нужны им только в брачный сезон. Отцовских чувств они не ведают.
Между тем одинокий морж, находившийся в полынье, заходил небольшими кругами. Судя по размерам головы и клыков, это была ещё не старая самка. Почему она одна? Отчего в воде, а не на льдине? Я поискал глазами её детёныша и не нашёл.
Показав миру толстенный зад, она вдруг рывком, вертикально ушла в воду. Ныряльщики моржи отличные, уходят на глубину до девяноста метров. Кормилась, пропахивая бивнями дно, она довольно долго, минут десять. Дольше без воздуха ей не выдержать. И моржиха появилась на поверхности, издав громкий выдох и фырканье. Затем неспешно поплыла вдоль кромки льдов, на которых лежали самки с детёнышами. Потом стало происходить что-то непонятное… Моржиха поочерёдно подплывала к льдинам, перевалив на треть своё толстое тело, с треском вонзала клыки в лёд, подтягиваясь на них, взбиралась на кромку. Те Кто Ходит На Зубах — так в переводе с латинского звучит название моржа. Затем тяжело, неуклюже прыгала к самке с детёнышем. Самка её не занимала вовсе, а интересовал только детёныш. Она тянула к малышу клыкастую морду, пыталась погладить ластой. Но не успевала она дотронуться до него, как самка нападала на моржиху, мощными ударами бивней изгоняла со своей льдины. Незваная гостья тяжёлым тюфяком сваливалась в воду и плыла к соседней льдине, к другой самке с детёнышем. Там повторялось то же самое. Мне оставалось только строить догадки…
На каменистую косу была вытащена эскимосская байдара, обтянутая кожей моржа, с рёбрами этого зверя вместо деревянного каркаса; в ней валялось весло с широкой лопастью. Я решил подплыть поближе к морским великанам, чтобы рассмотреть их в непосредственной близости. Человека они не боятся, подпускают почти вплотную. Правда, среди них мог находиться келюч — хищный морж, который нападает и на человека с целью убить его. Но келючи — большая редкость. Хищниками моржи становятся в исключительном случае и не по своей доброй воле. Что прикажете делать кассекаку, у которого убили мать? Клыки у него ещё не показались. Чем же пропахивать дно, выискивая пищу? А есть-то надо. Вот и подстерегает он кольчатых нерп, птиц и, познав вкус тёплой крови, выросшим, матёрым зверем сможет напасть и на человека.
Я столкнул лёгкую байдару в воду, вспрыгнул в неё сам и чуть было не свалился в ледяную воду, потому что она неожиданно задёргалась из стороны в сторону, кренясь то на один, то на другой борт. Не иначе как хитрый и злой эскимосский чёрт Тугнагако — Дух Севера — захотел искупать меня в холодном океане. Остаётся только удивляться, как это не умеющие плавать чукчи и эскимосы решаются выходить на этой чёртовой посудине в океан. Но наконец балансированием рук, ног, корпуса мне удалось усмирить взбунтовавшуюся байдару; я устроился на корме и поплыл, поочерёдно опуская весло с левого и правого борта. Байдара скользила по воде легко, как с ледяной горки. Кромка плавучих льдов быстро приближалась. Я был уже на середине полыньи, когда громкий, дикий, воинственный рёв заставил меня резко затормозить веслом. Так ревут моржи в сильном раздражении, перед нападением на врага. Я поискал глазами драчуна. Нет, все моржи спокойно, невозмутимо лежали на льдинах и не собирались вступать в поединок. Когда раздался повторный угрожающий рёв, я увидел, что это ревёт знакомая одинокая моржиха из воды. Она возбуждённо ходила маленькими кругами и неотрывно глядела на меня, то и дело разевая свою страшную пасть. Зверю явно не нравилась близость человека на байдаре. Мне стало не по себе. Неужели келюч?.. Нет, едва ли. Хищные моржи нападают на жертву без китайских церемоний; внезапно появляются из воды подле байдары, положив бивни на борт, переворачивают посудину, сбрасывают человека в океан…