Северные новеллы — страница 12 из 44

Пока я думал, что мне делать, испытывая судьбу, плыть дальше или повернуть к берегу, позади раздался крик. Я оглянулся. На каменистой косе стоял маленький кривоногий человек в кухлянке и торбасах. Он размахивал левой рукою. В правой был карабин. До слуха донеслось:

— Туда ходить нет! Ходи сюда!..

И только тогда я развернул байдару и заработал веслом. Вскоре посудина прошуршала кожей по мелким камням. Я ступил на берег.

Это был старый эскимос с лунообразным, цвета печёного яблока лицом, вдоль и поперёк пропаханным морщинами. Реденькие, мягкие, как пух, седые волоски позёмкой струились на непокрытой голове, серебряная бородка и усы резко выделялись на тёмном лице. Но глаза из узких щёлочек поблёскивали цепко, молодо.

— Думал, однако, стрелять надо, — сказал он и скупо улыбнулся, показав жёлтые крепкие зубы.

— Здравствуй, отец… Что, келюч? — спросил я, кивнув на моржиху, которая всё ещё не успокаивалась, громко ревела возле льдов.

— Нет, не келюч, хеолох, — был ответ. — Однако, мог убить, как келюч.

Я угостил незнакомца сигаретой с фильтром. Эскимос оторвал фильтр, запрокинув голову, высыпал табак из тонкой бумажной оболочки в рот и с удовольствием стал пережёвывать его. Мы присели на борт байдары.

Рассказ старика о моржихе, которая ревела сейчас в полынье, занял не более двух минут, но за скупыми словами я увидел полную трагичности картину. Северные люди терпеть не могут пустой болтовни и умеют передать многое в немногих словах.


По весне взломанные штормами льды вышли из бухты, отодвинулись от берега, образовав широкую полынью. Но там, где бухта кончалась, припай держался истончённый, в трещинах, лёд не желал отступать, крепко цеплялся за каменистую косу. Ещё один шторм — и припай до осени расстанется с берегом.



Старик, сидя в кожаной байдаре, ловил сетью сайку — полярную треску. Течение прибило байдару почти к самой кромке льдов. По соседству, рукой подать, у подножия высокого тороса лежала крупная моржиха с детёнышем. Кассекак забавлялся: забирался на крутую и широкую материнскую спину, потом с радостным поросячьим визгом, расставив передние ласты, скатывался на лёд. Близость человека вовсе не тревожила исполинского зверя, он не обращал на него никакого внимания. Как бы полностью доверяя ему, моржиха оставила своего малыша под торосом, тяжело запрыгала к воде и шумно свалилась в океан — кормиться. Она уходила под воду на несколько минут, затем лысая, усатая, клыкастая голова появлялась на поверхности; убедившись, что детёныш её цел и невредим, вновь ныряла. Недавно родившийся пятидесятикилограммовый кассекак жалобно повизгивал, подзывая мать.

Трагическая, нелепейшая случайность — и малыш погиб. С вершины зубчатого тороса, у подножия которого лежал несмышлёныш, отвалилась подточенная солнцем глыба льда. Она угодила точно в голову малыша, и смерть была мгновенной. Вынырнувшая в очередной раз моржиха сразу же заподозрила неладное. Вонзая клыки в лёд, она выбралась на твердь, запрыгала к детёнышу. Мать и оглаживала его ластами, и поворачивала с брюха на спину, со спины на брюхо, издавая сдавленные, очень похожие на рыдания рыки. Но всё было напрасно. Ничто не могло воскресить так глупо погибшего детёныша. Она поняла это и закрутила головою, привстав на передних ластах: кто? Кто убил её малыша? Поблизости находился человек. Значит, человек! В ограниченном количестве эскимосам разрешён отстрел моржей, ни один эскимос не мыслит своё существование без национального блюда — копальгина, заквашенного мяса этого зверя, и моржиха не раз видела, как люди убивали её сородичей из длинных предметов, похожих на палки, как тянули привязанную за клыки тушу к берегу… И она с воинственным рыком свалилась в полынью, толстой клыкастой торпедой помчалась на байдару. Старик вышел в океан ловить рыбу и не захватил из дома карабин. Доплыть до берега, конечно, не успеешь: зверь быстро настигнет байдару, перевернёт посудину, сбросит человека в океан. Оставив сеть, эскимос поспешно перебрался на корму и заработал веслом, подгоняя байдару к плавучим льдам. Успел выскочить на кромку в самый последний момент, когда моржиха была на расстоянии броска. Огибая полынью, перепрыгивая трещины, человек побежал по льдинам, а зверь плыл рядом, вытягивал шею, бил по воде клыками и грозно ревел.

Чем ближе к берегу, тем тоньше становился лёд. Человек почувствовал это, потому что он начал прогибаться под ногами. Это понял и зверь. Он исчез под кромкой, чтобы через минуту головой, плечами и спиной пробить лёд в том месте, где находился человек. Но промахнулся: лёд взломался рядом со стариком. Эскимос шарахнулся в сторону и побежал зигзагами. Моржиха опять нырнула и вновь взломала лёд возле бегущего человека. Ещё одна неудачная попытка настигнуть, убить мнимого врага — и старик, наконец, выбежал на берег.


Эскимос закончил свой рассказ. Я посмотрел туда, где находилась одинокая моржиха. Она плыла вдоль кромки льдов и, вытянув шею, смотрела на отдыхавших сородичей со своими детёнышами.

Наверху раздалось картавое карканье. Из рваных клочьев тумана вынырнул крупный, иссиня-чёрный, словно обугленный, ворон. Неспешно рассекая воздух огромными крыльями, метахлюк, как называют эскимосы эту птицу, полетел в сторону Северного полюса.

Старик проводил его глазами и сказал верную эскимосскую примету:

— Метахлюк за воду полетел. Кровь учуял: нанук нерпу задрал.

— Что ж вы думаете с ней делать? — спросил я и кивнул на кромку льда, где плавала моржиха. — Добывать? А то долго ль до греха…

— Нет, её не тронем, — ответил старик. — Надо — другого зверя возьмём.

— Почему?

Теперь, зная историю моржихи, я мог бы и не задавать этот вопрос.

Старый эскимос недолго помолчал, потом коротко, но весомо ответил:

— Жалко, однако…

МАШУТКА

Ивану Семёновичу Козловскому

I

На вечерней связи со штабом экспедиции была получена радиограмма: утром в лагерь прибудет вертолёт Ми-6А, приказано подготовить к отправке на базу личные вещи и экспедиционное имущество.

Ночью геологи спали неважно. Мысли о доме, о скорой встрече с жёнами, детьми и матерями разбередили душу. И немудрено: безвылазно полгода на краю света — в лесотундре Северной Камчатки.

Едва проклюнулся рассвет, отряд поисковиков-съёмщиков начал сборы. Бородачи упаковали в ящики камни — образцы пород, геологические приборы радиометры, молотки с длинной ручкой, бросили в кучу рюкзаки с вещами, свернули большую шестиместную палатку с байковым утеплителем. Стоянка с жердяным каркасом-скелетом сразу приняла вид унылый, осиротелый.

И здесь раздался растерянно-испуганный голос начальника отряда:

— А где же Машутка?..

Все повернули головы туда, где обычно, привязанная за лиственницу, стояла экспедиционная кобыла Машутка. Сейчас лошади там не было, на стволе лиственницы болтался на ветру обрывок толстой, прогнившей от излишней сырости верёвки.

Поспешили по следу. Под снегом стояла вода, нелютая сентябрьская стужа не успела проморозить землю, и след, убегающий от утоптанной занавоженной площадки, был чёток, зиял дырами на сверкающей перине.

— Машутка! Машутка!.. — беспокойно звали бородачи свою неизменную помощницу, безотказную трудягу лошадь, но в ответ не раздавалось ржания.

Люди бежали недолго. Вскоре лошадиный след пересёк и смешался с другим следом, широким и длинным. Это были медвежьи «лапти».

— Ясно!..

— То-то я слышал ночью, как Машутка ржала и храпела…

— Тогда какого же чёрта не вышел посмотреть?!

И опять поспешили по следу, хотя понимали, что идти им, в сущности, незачем: в таёжной чащобе медведь резвее лошади, нагнав жертву, будьте уверены, не помилует. Спешить, чтобы увидеть растерзанный труп? Машутке уже не помочь…

Но геологи шли молча и упорно, отгоняя похоронные мысли, пока не услышали далёкий вертолётный гул. Остановились в растерянности, посмотрели на своего начальника.

— Надо лететь, братцы, — решил он. — Машутка мертва. Один шанс из тысячи, что она каким-то чудом спаслась. Но мы проверим и этот единственный шанс: уговорим вертолётчиков пролететь над следом.

Вернулись к стоянке. Вскоре приземлился огромный грохочущий Ми-6А, вывозивший за один рейс на базу все отряды партии, тридцать человек. Кроме людей и экспедиционного имущества, на борту вертолёта были три стреноженные лошади, работавшие с разными отрядами. Не хватало одной Машутки.

Командир экипажа согласился с предложением начальника отряда. Для совхоза-миллионера, которому принадлежала Машутка, и для аэрогеологической экспедиции с миллионным оборотом, арендовавшей лошадь на полевой сезон, потеря, конечно, ничтожна, да жаль животину. Вертолётчик был родом из сибирской глубинки и сызмальства любил таёжную и домашнюю живность.

Ми-6А полетел по следу. Талые дыры в снегу то цепью тянулись в долине, пересекали не замёрзшие ещё быстрые ручьи, то карабкались на взлобки. Вёрст через десять они уткнулись в плотную таёжную стену и исчезли. Ми-6А перелетел обширный участок сплошной тайги. Дальше тянулось редколесье, но следов там не было. Или люди потеряли их, или там, в дебрях, медведь настиг Машутку.

Командир экипажа повёл машину над кромкой сплошной тайги и редколесья. Он хотел облететь этот участок тайги. Может, Машутка выскочила из дебрей с другой стороны?.. Вскоре с опушки, вспуганные грохотом вертолётного двигателя, взлетели северные вороны цвета обугленной головешки. Их было штук восемь, и это обстоятельство сразу насторожило и командира экипажа, и начальника отряда, находившегося в пилотской кабине. Северный ворон любит полное одиночество, а соединиться в стаю его заставляет одно: лёгкая добыча.

И вот вертолёт над тем местом, откуда взлетели вороны. Снег утоптан до земли, тут и там валялись полу-объеденные части большой растерзанной туши, плохо обглоданные внушительных размеров кости, повсюду пятна цвета переспелой рябины. Медведя не было. Видно, убежал в дебри, напуганный грохотом двигателя.