Ворон кружил над нашей кухонькой, вытянув книзу шею. Я взял затвердевший комочек сваренной с вечера гречневой каши и запустил в него. Птица клювом поймала пищу на излёте, судорожно проглотила. И опять закружила. Видно, была страшно голодна. Кто-то из геологов бросил сухарь. Он упал на кочку мари. Птица спикировала, села на кочку и начала долбить клювом сухарь. Тук-тук! Тук-тук!.. Но жёсток хлебушек, не поддаётся. Ворон постоял недолго в раздумье. Затем взял в клюв сухарь, отнёс к лужице. Опустил в воду, немного подождал, с опаской глядя на нас. И наконец извлёк размокший, размягчившийся сухарь и торопливо проглотил пищу. Умный он. Иначе ему, плохому добытчику, нельзя. Пропадёт в тайге. Северный житель не обижает эту птицу. Она вроде санитара в посёлках и деревнях. Падаль, объедки со слободки подберёт. Да и жаль вечно голодного пернатого.
Мы бросали пищу ворону, он неуклюже прыгал с кочки на кочку, подбирал клювом то хлеб, то кусочек мяса. И вдруг панически забил крыльями, взлетел на ближайшую лиственницу. В чём дело?.. Ах, вон оно что! Это Лорд прибежал из тайги. Пёс с ходу бросился на лиственницу, опершись передними лапами о ствол, зашёлся в азартном лае. И всё поглядывал на нас. «Почему не стреляете? Неужто не видите дичь?!» — как бы спрашивал его недоумённый взгляд.
— Лорд, нельзя! — сказал я.
Пёс перестал лаять и побрёл к палатке. «Я свои обязанности выполнил, а ты поступай как знаешь, хозяин», — сказали мне его глаза.
Я бросил на кочки затвердевший комок каши. Ворон запрыгал с ветки на ветку, постепенно снижаясь. Потом решился: спикировал на кочку, подхватил клювом пищу и тотчас взлетел, потому что на него с лаем бросился Лорд, возмущённый такой наглостью.
Маршрутные пары разошлись в разные стороны; за работой я забыл о вороне. Но вечером, подходя к стоянке, я заметил, как из незастёгнутого полога палатки вылетел наш знакомый и уселся на ветвь ближайшей лиственницы. Он недовольно каркал. Мы ему явно помешали.
Зашли в палатку. Вор успел поживиться основательно. В углу при входе, где хранились продукты, из разодранных пакетов на брезентовый пол высыпана крупа, сахарный песок, следы тяжёлого клюва были даже на банках со сгущённым молоком.
Преступление было совершено, и преступник сидел рядом. Роль следователя выполнял Лорд. Он обнюхал рассыпанную крупу, песок, «визитную карточку» грабителя, выскочил наружу и залаял, царапая когтями ствол лиственницы, на которой преспокойно сидел ворон. Теперь пёс играл роль прокурора и просил нас, судей, приговорить преступника к высшей мере наказания. Мы вышли из палатки.
— Да хватит вам, Лорд, успокойтесь, — сказал я. — Ему ведь тоже есть хочется. Не обедняем.
Пёс мотнул головою, словно не соглашаясь с моими аргументами, и вновь зашёлся в злобном лае.
И здесь произошло нечто неожиданное и уморительное.
Вместо естественной для птицы реакции страха при виде лающей собаки ворон — скок! скок! — спустился на самую нижнюю ветвь лиственницы, почти под нос псу, вытянул книзу шею и… загавкал: «Гав! Гав! Гав!»
Мы не поверили своим ушам. А наш Лорд даже оторопело замер.
Но вот всё повторилось сначала: Лорд залаял, и ворон незамедлительно затявкал по-собачьи. Похоже было, что птица дразнила своего грозного врага.
Лорд как-то неожиданно по-щенячьи взвизгнул, словно получил удар, отбежал ко мне и жалобно заскулил. Он и просил и требовал: «Убей, чего ждёшь, отомсти за издевательство! Меня ещё никто так не оскорблял!» И даже подскочил к моей «ижевке», лежавшей возле палатки, и рванул клыками за кожаный ремень, как бы подсказывая, что мне делать.
— Простите, Лорд, но я не могу выполнить вашу просьбу, — сказал я.
Пёс словно понял смысл фразы. Он посмотрел на меня, да так, что мне стало не по себе: «Ну ладно, любезный. И ты ведь меня попросишь о чём-нибудь». Вильнул хвостом, побежал в тайгу. До утра он не показывался. Обиделся.
На рассвете меня разбудил твёрдый звук, раздававшийся за палаткой. Я выбрался из спальника и осторожно приоткрыл полог.
Ворон сидел на нашем кухонном столе — большом плоском камне, поднятом на чурбаны, и долбил клювом стоявшую на нём закрытую поллитровую банку с консервированным борщом. Чтобы банка не передвигалась, он придерживал её лапой. Но все попытки разбить стекло, продырявить жестяную крышку не увенчались успехом. Тогда птица взлетела, зажав в когтях банку. Я поспешно вышел из палатки и проследил за полётом жулика. Ворон пролетел марь. Дальше тянулась каменистая коса реки. Он выпустил из лап свой груз. Банка хлопнулась о камни, разбилась. Пернатый спикировал и принялся не спеша склёвывать пищу.
Недаром «ворон» — «вор он».
Лорд появился только за завтраком. В зубах он нёс небольшую утку. Бросил добычу возле палатки, улёгся на мху. Я поднёс ему миску с едой, хотел потрепать по холке. Пёс огрызнулся и передвинулся подальше от кухни.
А ворон тут как тут! Сидит на лиственнице, смотрит на нас то одним, то другим глазом, вертя головою. Мы решили не нервировать нашего Лорда, не бросать пищу птице. Когда уйдём в маршрут, ворон, конечно, догадается подобрать объедки.
Пёс между тем задремал, положив на вытянутые передние лапы лобастую голову. Видно, умаялся, лазая по тайге.
Всё произошло так быстро и неожиданно, что мы и глазом не успели моргнуть.
Ворон сорвался с ветви, проворно подлетел к пойманной собакой утке и тотчас взмыл, унося в когтях ворованную добычу. Лорд проснулся от громких хлопков крыльев, с лаем бросился вдогонку.
— Во даёт!
— Средь бела дня?
— Прямо из-под собачьего носа!..
Собака бесновалась на земле, а птица невозмутимо села на толстую ветвь лиственницы, придерживая утку когтями, принялась пожирать её. Вниз летели пух и перья. Она быстро расправилась с добычей. Затем спустилась к самой собачьей морде. И — «Гав! Гав! Гав?» С Лордом случилось нечто похожее на истерику.
Дальше — больше. Дело дошло до форменного хулиганства.
Однажды, когда Лорд спал, греясь в скупых лучах северного солнца, ворон подлетел к нему и долбанул клювом в лоб. Другой раз ударил крылом по морде.
Мы дали птице кличку Карл. Это имя походило на крик северного ворона.
Через три недели вертолёт перебрасывал наш отряд в новую «выкидушку», на новую точку работ за шестьдесят километров. Все маршруты здесь пройдены, и геологическая съёмка закончена.
Когда в долине показался грохочущий Ми-4, Карл отлетел на порядочное расстояние и уселся на зубчатой вершине скалы. Мы быстро загрузили в машину вещи, палатку, пробные мешки с образцами пород и один за другим залезли в багажное отделение. Устроившись на откидном дюралевом сиденье, я глядел на черневшую точку на вершине скалы — нашего Карла и мысленно прощался с ним. Особого сожаления не было. Лорду будет спокойнее, иначе он свихнётся от такого соседства.
Место для новой «выкидушки» геологи выбрали удачное: на берегу быстрой, бурливой реки, у подножия скалы — надёжной защиты от жестоких северных ветров.
К вечеру сидели у костра, чаёвничали. Лорд дремал; иногда он вздрагивал, просыпался и беспокойно оглядывал верхушки деревьев. Но нет, на ветке не сидел ворон — его смертный враг, и пёс, успокоенный, опять клал голову на вытянутые лапы.
Но вот он вскочил. Тело вытянуто в струнку, глаза устремлены в небо. Пять минут спустя до нашего слуха донеслось знакомое: «Кырл! Кырл! Кырл!..» Крик северного ворона собака услышала намного раньше людей. Лорд заметался по стоянке, заскулил. Может, не Карл? Может, другой ворон? Ах, пронесло бы!..
Увы! Это был наш Карл. Птица спикировала на стоянку и хозяйкой уселась на ближайшей лиственнице. Она нашла нас. Каким образом? Это для людей навсегда останется тайной.
И гордый, независимый ездовой пёс, перед которым заискивали все поселковые собаки, не раз вступавший в поединок с разъярённым медведем, подошёл ко мне и по-щенячьи беспомощно ткнул в колени свою лобастую голову. Тело его била крупная дрожь, как от сильного озноба.
«Гав! Гав! Гав!..» — вдруг раздалось с лиственницы.
Мы стали серьёзно подумывать, как бы навсегда избавиться от настырного ворона. Иначе он доведёт Лорда до ручки. Изловив Карла, посадить его в ящик? Не дело. Разве житьё свободной птице в неволе? Да и умный, сообразительный Лорд, будьте уверены, найдёт способ прикончить врага. А если, поймав Карла, с очередным вертолётом переправить его в посёлок? Там-то он приживётся — пищи навалом — и едва ли пустится в трудную трёхсоткилометровую дорогу отыскивать нас. На том и решили. Но вскоре произошло событие, перечеркнувшее наши планы.
Карл повадился летать на середину реки. Как раз напротив палатки из воды торчал небольшой, скользкий от наросшего на гранит мха валун. Спикирует наш Карлуха на этот валун и подолгу сосредоточенно щиплет, выклёвывает зелёный мох: видно, в речной воде, напоенной камчатскими минеральными источниками, растение целебнее, чем на суше. Вокруг ревёт поток, иногда волна захлёстывает ворона, но он, на минуту взлетев и стряхнув с перьев воду, непременно опять сядет.
И вот отдыхаем мы как-то после маршрута возле костерка, слушаем транзистор. И вдруг душераздирающий крик. Я не знал, что так может кричать северный ворон. Его крик походил на предсмертный крик зайца. Карл в воде! То вскинутое намокшее крыло, то часть туловища мелькают среди бурунов. Видно, сильная, свирепая волна, накрыв валун, с ходу сшибла птицу в реку.
Вскочили, побежали берегом, прыгая с валуна на валун, как снежные бараны. А Лорд уже впереди. Обогнал плывущую по течению птицу, бросился в реку.
— Лорд, назад!
Чёрта с два! Не послушался приказа.
— Конец Карлухе, братцы…
— Да, не помилует. Разорвёт в клочья…
Вытянутая из воды лобастая голова Лорда приблизилась к ворону, мощные челюсти схватили Карла поперёк туловища… Река в этом месте делала крутой вираж, мы ненадолго потеряли из виду птицу и пса.
Выбежали на широкую косу, остановились в растерянности.
Сидит Карлуха на мелких камнях, расправив крылья, стряхивает, сушит перья, а Лорд, довольный (довольство у него всегда на морде написано), преспокойно лежит рядышком, глядит на птицу янтарными глазами. Пять минут спустя Карл взлетел на дерево. Так оно спокойнее.