Геологи поздоровались.
— Прошу в камералку, — пригласил гостей Шамардин. — Кофейку с дороги?
На лицах начальников выразилось нескрываемое разочарование.
— Ты только глянь на этого недоросля, — сердито сказал начальник экспедиции своему спутнику. — Кофейком своё начальство встречает! Хитрости в тебе, Шамардин, ну ни на грош…
— Предложил бы кое-что покрепче, да нету, — буркнул Шамардин. — В партии сухой закон, сами знаете.
— Да непьющие мы! — досадливо поморщился начальник экспедиции. — Отпили своё: у одного печёнка, у другого селезёнка…
К Шамардину подошёл командир вертолётного экипажа, поинтересовался, есть ли для Ми-4 работа в партии. Обычно такая работа всегда находилась: один отряд надо забросить на точку работ, в "выкидушку", другой, наоборот, вывезти в центральный лагерь. Сейчас же работы не было. Командир экипажа протянул начальнику партии лётный лист. Шамардин извлёк из кармана авторучку, собираясь проставить в графе время, которое проработал в партии вертолёт.
— Погоди. — Начальник экспедиции взял лётный лист. — Потом это.
— Почему? — удивился Шамардин.
— Тьфу, чёрт!.. Не получится из тебя подхалима, Шамардин, не получится… Эгоист ты до мозга костей, вот ты кто! Ведь я почти безвылазно в штабе сижу, в Петропавловске; он, — начальник экспедиции ткнул пальцем своего спутника, — в тресте, в Москве. Бумажки с места на место перекладываем, штаны протираем. Забыли, как тайга пахнет. Для нас каждая такая вылазка — словно праздник.
— Запах пороха забыли, — прозрачно намекнул главный геофизик.
— А-аа… — протянул Шамардин. — С вертолёта поохотиться хотите? Да так бы и сказали сразу. Очень даже кстати: у нас мясо на исходе, а совхоз поставку оленины задержал.
— Наконец-то дошло! Слава тебе господи…
— Живо в вертолёт. Вёрст за пятнадцать отсюда с воздуха барашков усекли. Они на солонце пасутся.
…И главный геофизик, и начальник экспедиции, и начальник партии считали себя порядочными, честными людьми. Казалось бы, таковыми они и были на самом деле: делали тяжкую, и очень нужную работу, влюблённые в геологию, трудились на износ, кормили, воспитывали своих детей, не подличали и не ловчили. И если бы им кто сказал, что они совершают уголовное преступление, собираясь убить снежного барана, занесённого в Красную книгу, они бы рассмеялись в ответ: полноте, одним бараном больше, одним меньше — есть ли разница? Шалость это, но никак не преступление. То, что сотни геологических партий, разбросанных по Сибири и Крайнему Северу, за редчайшим исключением, допускают подобные "шалости", варварски, в упор расстреливая с воздуха и снежных баранов, и белых медведей, и красавцев диких оленей, геологи как бы упускали из вида.
Не везде есть егерские посты и охотинспекция; надо лишь держать язык за зубами, и всё будет шито-крыто. А как же с лётным листом? Ведь вертолётчикам нужно отчитываться о проделанной работе. Да очень просто: время, затраченное на преступную охоту, в лётном листе отмечается как работа по переброске отрядов. Бумага всё вытерпит; своя рука владыка. Использовать государственный вертолёт, жечь дорогой государственный авиабензин, и всё для своей прихоти, для своего удовольствия, — явный обман? Что вы! Тоже "шалость".
Трое цивилизованных людей были отброшены в каменный век. Но они были несравнимо страшнее и опаснее неандертальца. Тот добывал пищу деревянным копьём с каменным наконечником и не располагал ни вертолётом, ни карабином, ни пистолетом.
Час назад Толсторог слышал вертолётный гул и принял его за долгие громовые раскаты. Это обстоятельство не обеспокоило его. Снежного барана не пугали ни гром, ни сверкание молний.
И сейчас, когда снова раздался гул, похожий на громовой раскат, он не испугался, не побежал, а только насторожился. Своими острыми глазами вожак оглядывал склоны гор, хребты, долину, но не догадывался посмотреть наверх, на летящий вертолёт, потому что на стадо баранов враги никогда ещё не нападали с неба.
Металлическое чудовище, вынырнув из-за хребта, понеслось на сгрудившихся животных. И только теперь Толсторог бросился бежать; за вожаком устремились все бараны. В грохот машины вклинились резкие, отрывистые звуки. Били с трёх стволов из распахнутой дверцы багажного отделения. Что-то жгучее коснулось правого рога вожака, просвистев, ударилось о камни. Вторая пуля ожгла кожу на холке.
Жалобный крик заставил Толсторога на ходу обернуться. Один из баранов как бы споткнулся в беге, раз пять перевернулся через голову, лёжа на спине, быстро-быстро задёргал ногами и замер. К нему подбежал сосунок, но мощный поток воздуха, поднятый винтом, отогнал мальца. Машина приземлилась рядом с убитым зверем. Из багажного отделения выпрыгнули вооружённые люди, поспешили к добыче. Глаза их сверкали хищным блеском. Этот звериный блеск в человеческих глазах принято называть охотничьим азартом.
— Это я, я ей вмазал! — радостно сказал начальник экспедиции и склонился над своей добычей.
Баран был самкой, кормящей матерью. Из сосцов зверя сочилось пахучее густое молоко.
Главный геофизик испытывал жгучее чувство охотничьей зависти. В сердцах он выругался и сказал:
— А я промахнулся! Бил по самцу, что впереди бежал. Уж больно рога хороши! Так бы замечательно в квартире гляделись…
Начальник экспедиции, очевидно, понял состояние товарища.
— Далеко не уйдут, догоним! — предложил он.
— Машина в посёлке нужна… — запротестовал было командир экипажа.
— Проставим тебе лишний час, о чём разговор. В машину, ребята!
Добычу затащили в багажное отделение. "Вертушка" снова оторвалась от земли.
Толсторог во главе стада мчался по зигзагообразной вершине хребта, когда в небе опять появилось грохочущее чудовище. Зверь устремился в ложбинку. Туда же полетел вертолёт. Тогда вожак бросился в долину. И Ми-4 тоже полетел в долину.
От волчьей стаи можно было спастись, забравшись на вершину скалы. От двуногих хищников спасения не было.
Первый же выстрел оказался роковым для зверя. Острая пуля пробила спинной хребет и парализовала задние ноги.
Мимо вихрем промчались бараны. Стадо возглавил один из "заместителей".
Толсторог пополз на передних ногах, волоча за собою омертвелые задние. Ми-4 снизился до предела. Вертолётчики не рискнули сесть на сыпучей мелкокаменистой осыпи, боялись завалиться набок. Люди спрыгнули на землю, побежали к раненому снежному барану. Тот полз с черепашьей скоростью, раздирая брюхо об острые камни.
Главный геофизик вскинул карабин, прицелился.
— Не м-могу… — дрогнувшим голосом произнёс он и опустил оружие.
— Чего-чего, а сопли мы умеем распускать. Баба худая! — сердито буркнул начальник экспедиции и дважды выстрелил из своего персонального ТТ в крутолобую голову Толсторога.
Угнетённое состояние главного геофизика, вызванное убийством беззащитного, миролюбивого животного, длилось, однако, недолго. А когда в центральном лагере из бараньей грудинки сделали вкуснейший шашлык и от головы отделили тяжёлые витые рога, оно вообще исчезло, улетучилось.
Начальник экспедиции поднял рога и приставил их к толстому стволу лиственницы.
— Ну как? — спросил он товарища, жуя шашлык.
— Отлично! — ответил главный геофизик.
— Их ты повесишь в гостиной. А рожки самочки — в служебном кабинете. Чтоб сослуживцы от зависти позеленели!
РОДИНА — АРКТИКА
Клёва не было — менялась погода. Недаром ночью ныли и трещали мои колени. Лет пять назад на Камчатке разбойный весенний паводок залил мою палатку, в которой я заночевал, находясь в двухдневном маршруте. Помнится, я отмахал тайгою километров сорок и, на свою беду, спал мёртвым сном. Проснулся, когда ледяная вода аж в рот залилась. ОРЗ не было — Крайний Север за два десятка полевых сезонов навсегда излечил от этого недуга, — но вот ноги я не уберёг. С тех пор нытьём и трещанием коленных суставов — как северный ворон, этот общепризнанный живой барометр, своим картавым криком — я безошибочно предсказываю перемену погоды за десять — двенадцать часов. Геологи советуют мне поступить в штат Всесоюзного бюро прогнозов, чтобы наконец наладить там работу.
С Северного полюса по дрейфующим льдам, не встречая преград на пути, налетел ледяной ветер; я смотал самодур — леску с грузом на конце и нанизанными на неё разнокалиберными крючками с красными плексигласовыми шариками вместо наживки. Ветер ударил в скалы арктического острова, сбил с птичьего базара тучи пернатых. Поднялся невообразимый галдёж. Байдара, в которой я рыбачил возле льдин, закачалась. Свирепый ветер ожёг лишь кисти рук да лицо. Всё остальное было надёжно укрыто непродуваемым и непромокаемым лёгким водолазным костюмом, превосходной одеждой для рыбалки в Северном Ледовитом океане. Похоже, к вечеру пойдёт снег. Такое здесь частенько случается в июле.
Я уже собрался сняться с якоря и завести мотор, но, глянув на моржей, сел на корму и решил не торопиться к берегу. Казалось бы, мы, буровики, безвылазно проработавшие на острове полтора года, должны привыкнуть к этим морским зверям, как, например, лесники привыкают к постоянному соседству лосей. Но нет! Выдастся свободная минутка — идут мужики к полосе чистой воды, отделяющей дрейфующие льды от острова, как мальчишки, нетерпеливо выхватывая друг у друга бинокль. Или садятся в байдары, чтобы вблизи посмотреть на диковинных животных.
Моржи были везде, куда ни глянь: в воде, на льдинах, на скалистом клочке суши размером с теннисный корт возле самой кромки дрейфующих льдов. Буровики пробовали сосчитать, сколько же их на самом деле, и не смогли; думаю, четыре-пять сотен, не меньше.
Иногда раздавался громкий, душераздирающий вопль — это зверь слишком долго пролежал на солнце, сильно обгорел и, проголодавшись, свалился в ледяной океан на кормёжку.
Скалистый "корт" — излюбленное место отдыха гигантов, кажется, там и яблоку упасть негде. Лежат они прижавшись, положив клыки на бока соседей. Но, несмотря на тесноту, моржи то и дело выбираются на крошечный островок.