Нападение было явное, да и цель ясней ясного. Несмотря на это, моржи не изгоняли наглеца. Выжидали. Разве что одна Варвара Терентьевна не видела, не чуяла грозного хищника и продолжала смотреть на меня из воды своими влюблёнными рачьими глазами.
Я терпеливо ждал, гадая, на какую же иную хитрость пойдёт медведь, чтобы добыть пищу. И совершенно забыл о часах, хотя времени оставалось в обрез: поужинать да спешить на буровую.
Хищник побрёл вдоль стада, разбросанного на дрейфующих льдах. У залежек взрослых зверей он не задерживался, а останавливался возле моржих с детёнышами. Но с появлением белого медведя, когда раздался трубный рёв опасности сторожей, к каждой самке с малышом, отдыхавшей на льдинах, подплыл, забрался самец. Для охраны. И сейчас, едва медведь приближался к ним, самец громко ревел, тряс клыкастой мордой и делал выпады в сторону врага. Разбойник, пятясь толстым задом и огрызаясь, отступал.
Ему надо было прибегнуть не к обычному, а к сложному, недоступному пониманию моржей способу охоты. И он прибегнул к такому маневру. Видно, в запасе у зверя был целый арсенал приёмов добычи пищи, от простейших до головоломных.
Зверь прилёг на кромке льдины. Справа от него в двухстах метрах, тоже возле самой кромки, отдыхала моржиха с детёнышем под охраной могучего самца. Хищник находился на порядочном расстоянии, и морские звери не проявляли заметного беспокойства. Для вида подремав недолго, медведь осторожно погрузился в воду. Он плыл, прижимаясь к высокому торцу льдины, сверху его можно было заметить, только свесив голову. Наружу торчали лишь нос да глаза зверя, всё остальное находилось под водой. Вскоре медведь остановился точно напротив моржей. Не видя зверей, сейчас он ориентировался по запаху. А моржи не чуяли хищника, он подкрался с подветренной стороны, всё, подлец, рассчитал. Их разделяли всего полтора метра, толщина дрейфующей льдины. Внезапность, дерзкая наглость разбоя — вот на что надеялся медведь.
Моржиха в это время кормила детёныша. Она завалилась на бок, серебристый малыш пристроился к материнским сосцам. Самец лежал к ним задом, невозмутимо оглядывал ледяные поля. Нападения с воды он не ожидал.
Я толком и не разглядел, как медведь забрался на льдину. Произошло это мгновенно, прыти тяжёлого, с виду такого неповоротливого зверя позавидовала бы самая быстрая обезьяна. Он схватил за горло клыками детёныша, буквально оторвал его от сосцов, задрав морду, чтобы не волочилась добыча, побежал в паковые льды. Самец запрыгал вдогонку. Но медведь на суше проворнее моржа. И это разбойник учёл.
Не мог он предвидеть одного: того, что дюжина здоровенных самцов окружила льдину, когда он находился в воде. И я этого не заметил. Намеренно ли они, улучив момент, окружили настырного, непрошеного гостя? Может быть. Недаром эскимосы очень высокого мнения об уме моржей, хотя первое место по уму среди арктических животных они отдают белому медведю.
А дальше всё произошло в течение минуты…
Самцы разом, словно по команде, с рёвом запрыгали к врагу. С разных сторон. Тот оставил на льду моржонка с прокушенной шеей. Не до жиру, быть бы живу; не до добычи, лишь бы ноги унести. Но прорвать клыкастого кольца медведь не сумел. Первый же удар клыков в бок повалил хищника на лёд. "О-оо-ооох!.." — донёсся до моего слуха громкий и протяжный вздох. Моржи сгрудились, заслонили белую тушу толстыми телами…
К месту расправы из разных залежек запрыгали моржи. Толкаясь, они тоже сгрудились над поверженным зверем. Каждый хотел ударить бивнями врага.
Когда морские звери понемногу разбрелись, на том месте, где упал неудачливый охотник, краснело, расплывалось большое пятно.
Потрясённый, я долго сидел в байдаре, глядя невидящими глазами на льдину, где разыгралась трагедия. И не сразу заметил моржиху, которая не уберегла своего малыша. Она беспрестанно оглаживала ластами детёныша, то и дело переворачивала носом неподвижное серебристое тельце. Оттуда доносились звуки, так походившие на женские вопли и рыдания, что мне стало не по себе. Потом мать вдруг обхватила труп правой передней ластой, прижимая к груди, бросилась в океан. У моржих врождённый инстинкт спасать детёнышей, стаскивая их в воду. Они с большим опозданием понимают, что мёртвого малыша уже ничто не сможет оживить.
Мать ходила большими кругами, теребила, как бы полоскала, перехватывала труп то одной ластой, то другой, затем выбросила детёныша на льдину, забралась туда сама. И вновь стала переворачивать его носом, оглаживать ластой…
Из состояния оцепенения меня вывел крик, раздавшийся с берега. Я оглянулся. На галечной косе виднелась знакомая коренастая фигура бурового мастера. Такой у нас закон: уходит человек из барака и непременно говорит, когда вернётся; не возвратился вовремя — на его поиски отправляют кого-нибудь из буровиков. Иначе в Арктике нельзя. Сгинешь бесследно.
Я посмотрел на часы, поспешно поднял якорь и запустил голосистый "Вихрь". Вскоре кожаное днище байдары коснулось гальки.
Варвара Терентьевна проводила меня до самого берега, потом развернулась и поплыла к своим сородичам.
— Что задержался? Клёв хороший? — поинтересовался буровой мастер.
— Да какой там клёв! Погода, видишь… Мишка моржонка задрал, а самцы его клыками забили.
— А, бывает, — невозмутимо ответил буровой мастер, будто ничего особенного не произошло.
Мы поднялись по каменистой тропке на невысокую сопочку. За нею, укрытый от жестоких ветров с полюса, стоял наш барак.
Прежде чем спуститься к жилью, я постоял на вершине, окинул взором моржовое стадо. Исполинские морские звери давно успокоились. Мать, не уберёгшая детёныша, перестала реветь, положила морду на неподвижное тело малыша, и со стороны казалось, что она уснула. С полюса наползли фиолетовые тучи, из них, подстёгнутые быстрым ледяным ветром, вылетали колючие снежинки, больно секли руки, лицо…
А может, и вправду ничего особенного не случилось? Ведь передо мною простиралась Арктика, жестокая и волшебная Арктика, живущая своими законами и не похожая ни на одну часть света.
СТАРЫЙ И МОЛОДОЙ
Он лежал без движений в густых зарослях дальневосточного папоротника за могучим стволом кедрача уже битых два часа, наблюдая за звериной тропой. В пустом желудке громко урчало, приходилось то и дело прижимать брюхо к земле, чтобы подавить предательские звуки.
Рассветные лучи понемногу слизывали густой туман; тропа, бегущая к водопою, виделась далеко, до подножия сопки. За это время по ней прошли только двое: изюбр и белогрудый медведь. Они не учуяли амурского тигра, он затаился с подветренной стороны; напившись вволю, звери беспрепятственно скрылись в тайге. Лет десять — пятнадцать назад гигантская кошка наверняка вступила бы с одним из них в поединок и задавила бы через считанные секунды. Но сейчас тигр не решился напасть. Ему было сорок девять лет, и к зиме, самое позднее — к следующей осени он должен был подохнуть от старости. Давно обломаны, стёрты когда-то грозные десятисантиметровые когти; как наждаком, стёрты до дёсен семисантиметровые клыки. В ударе лапой не оставалось былой силы, а быстро бегать зверь не мог, сразу задыхался.
Нет, ни изюбр, ни медведь ему не по зубам, не по когтям. Добыча не должна быть такой крупной…
Долго таился Старый в засаде, боясь пошевелиться, даже почесать свою некогда роскошную, рыже-красную, с резкими чёрными полосами, а теперь запаршивевшую, постоянно зудящую, в лишаях, шкуру. Он уже хотел отправиться в обход "личного" охотничьего участка, огромной территории, равной ста тысячам гектаров, в надежде наткнуться на случайную добычу, когда слух его уловил далёкий звук хрустнувшей ветки. Обоняние у тигров плохое, но чуткости слуха, остроте зрения позавидует любой зверь. Старый прервал дыхание, плотнее прижался брюхом к земле.
Раздались чавкающие звуки: тропа, защищённая от солнца буйными ветвями деревьев, была сыра, не просыхала и в жаркие дни.
Кто-то приближался, выдёргивая копыта из вязкой почвы. Чавкающие звуки всё слышнее, ближе…
Наконец глаза Старого различили серо-бурого сохатого с небольшими рогами. Это был не матёрый сохатый — с ним бы тигр не решился на поединок, — а подросток, не набравший ни веса, ни силы. То, что надо! Старый пропустил сохатого, и зверь прошёл к водопою, далеко выкидывая мосластые ноги. Пусть сначала вдосталь напьётся, затяжелеет, тогда и совладать с ним будет легче.
Лось пил долго, жадно, однако не забывал время от времени поднимать голову и настороженно слушать тайгу: нет ли опасности? А Старый тем временем, где ползком, где мягкими, бесшумными прыжками, приближался к своей жертве. Вскидывал голову сохатый — тигр мгновенно замирал, пусть в самой неловкой, неудобной позе.
Не чует лось беду, ветерок от него дует. Опять горбоносая голова тянется к воде, желанная влага льётся в глотку… Когда до пахучей горки живого мяса осталось пять метров, Старый спружинился, разом уменьшился в размере и прыгнул. Он сшиб лося с ног, и тот упал на мелководье, взметнув каскад брызг. Тигр оседлал противника и вцепился ему клыками в затылок. Тупые, стёртые клыки только проскрежетали по кости. А раньше, помнится, он мгновенно прокусывал это место… Тогда хищник принялся перегрызать более податливые шейные позвонки. Мясо-то на загривке порвал, но, когда зубы добрались до тверди позвонков, полусгнивший клык с треском обломился и врезался в десну. Нестерпимая боль так и пронзила Старого. Он применил другой приём убийства. Перевернув жертву на спину, тигр упёрся передними лапами в грудь животного и резко надавил, мотнув головою. В былые времена позвоночник сразу переламывался, и наступала быстрая смерть. Чёрта с два! В лапах дряхлого хищника не было достаточной силы.
Сохатый, изловчившись, сбросил смертельного врага и сумел подняться. Дробный бешеный галоп огласил глухомань. Задыхаясь в беге, Старый длинными прыжками бросился вдогонку. Казалось, ещё секунда — и тигр настигнет лося, опять сшибёт с ног. Двести, двести пятьдесят, триста метров… И хищнику пришлось оставить погоню. Дальше бежать с такой скоростью тигр не мог.