вки. Пришлось спасаться позорным бегством. Частое щёлканье клюва, свист крыльев наконец удалились. Я остановился и оглянулся. Храбрец спланировал на гнездо, отогнав мнимого врага. К нему тотчас подлетела сова и села на птенцов.
Раза два я видел совина, который облетал гусиную колонию, свои владения. При появлении этой птицы бургомистры и поморники поспешно улетали к дрейфующим льдам. Он их не преследовал, потому что в это время года кормился только леммингами. Жулик, завидев защитника гусей, пулей мчался прочь от колонии. Хотя на месте преступления птице пока не удавалось застать воришку, он всё же уносил ноги: рыльце-то в пушку в полном смысле слова, я не раз видел, как он крал и пожирал беспомощных гусят.
Однажды пришли с буровой на обед, сидим в палатке, трапезничаем. Полог приоткрыт, чтобы чад от железной "буржуйки" — наполовину разрезанной железной бочки — наружу выходил. И вдруг в палатку с каким-то поросячьим визгом влетает Жулик! Голова в крови. Забился под нары. Не успели мы глазом моргнуть, как у входа, с неба свалился совин. Выгнул крылья, перья на шее и груди дыбом; как бы разбух, увеличился в размере. Прозрачные янтарные глазищи уставлены, что рогатины. Из глотки вырывается звук, похожий на скрип ржавой лебёдки.
Взрыв хохота напугал птицу. Она взлетела с тем же скрипучим звуком. А Жулик таился под нарами до вечера. Он прошмыгнул мимо ног, когда мы вернулись со смены.
Несколько дней после этого неприятного происшествия Жулик питался только на свалке, а потом опять занялся разбоем. Правда, теперь он "работал" с величайшей осторожностью. Прежде чем утащить гусёнка, подолгу оглядывал небо.
Недели через три, когда гусята заметно подросли и делали первые неудачные попытки взлететь, произошло событие, чуть не стоившее Жулику жизни и круто переменившее его судьбу. Я был свидетелем этого события.
В полночь, щурясь от яркого солнца, я шёл тундрой, используя обычную прогулку как средство от бессонницы. Внимание моё привлёк совин, быть может, тот самый, что чуть не влетел в палатку, преследуя Жулика.
Он ходил в небе большими кругами, вытянув книзу короткую шею. Как видно, это был обычный дозорный облёт.
И вдруг птица круто изменила направление, часточасто забила крыльями. Она помчалась по наклонной плоскости, к земле.
Я ожидал, что совин вспугнёт бургомистра или поморника, но ошибся. Из гусиной колонии на голую, свободную от птиц тундру выбежал Жулик. В пасти у него бился гусёнок. Живая добыча очень мешала ему бежать, лишила маневренности. Наконец песец расстался с гусёнком: совин настигал грабителя. Некоторое время летящая птица догоняла Жулика, затем как бы в рывке спикировала и ударила его всем телом. Песец покатился по мху. Короткая схватка. В воздух полетели перья, клочья линялой шерсти. И вскоре, глубоко вонзив когти в тощие бока зверя, совин взлетел со своей живой ношей! Жулик громко кричал. Так кричит смертельно раненный заяц. А птица поднималась всё выше и выше…
Я с замиранием сердца следил за необычным полётом. "Га-га! Га-га-га!.." — одобрительно, как мне показалось, кричали возбуждённые гуси.
И вот совин над косой. Набрал ещё большую высоту. И разжал когти. Песец, кувыркаясь, полетел на землю. Птица сбросила зверя очень расчётливо, с тем чтобы он упал не на песчаный пляж, а на камни.
Но на этом изуверская пытка не закончилась. Заметив, что Жулик не разбился насмерть, а зашевелился и пытается подняться, совин вновь ринулся в атаку. Опять подхватил песца и взмыл с ним в воздух. Но теперь он полетел в сторону океана. Птица сбросила свою жертву в ледяную воду в пятидесяти метрах от берега. Фонтан радужных брызг. И свинцовая рябь сомкнулась над нашим Жуликом.
Всё произошло за считанные минуты, я не успел ничего предпринять. Да и что я мог сделать, чтобы спасти песца? Крылья человеку не даны…
Расстроенный, вернулся в палатку. Буровики спали, потрудившись на смене. Я разделся, забрался в спальный мешок. Сон всё не шёл. До боли было жаль Жулика. Привыкли к нему. Как привыкают к собаке.
Не помню, сколько я проворочался на нарах. Час, два ли часа. Приснился Жулик. Будто бы он не утонул, а барахтается в полынье, скулит, тявкает. Но я не могу помочь. Мечусь по косе, не решаясь проплыть разделяющие нас полсотни метров: ледяная вода тотчас сведёт ноги судорогой… Я открыл глаза. Уставшие буровики громко храпели. И вдруг в эти звуки, как во сне, вклинилось слабое поскуливание. Я приподнялся на нарах. И даже вздрогнул: в палатке у входа лежал Жулик!
Четыре дня песец пролежал в палатке, отказывался принимать пищу, даже не пил. Беспокоясь, что он изойдёт кровью, я наложил на страшные раны зверя пластырь. Мы ухаживали за ним, как за больным ребёнком. Я взял грех на душу, загубил гусёнка и провернул парное птичье мясо через мясорубку. Наконец-то зверь поел. И дело пошло на поправку.
Жулик исчез через несколько дней. Вернувшись со смены, мы не обнаружили его под нарами на оленьей подстилке. Обыскали всю округу. Зверь будто сквозь землю провалился.
Ближе к осени буровики перебазировались на противоположную оконечность острова, за сто десять километров. Здесь нам предстояло пробурить две скважины.
И каково же было наше удивление, когда в день приезда к нам в палатку заявился старый знакомый! На спине и боках у него были рубцы. Зверь был страшно голоден, потому что не жуя проглотил содержимое двух банок говяжьей тушёнки. Он отощал ещё больше.
Жилось здесь ему худо. В этих местах не было ни гусиных колоний, ни птичьего базара, лишь изредка встречались одиночные гнёзда пернатых. Но, как мы поняли позже, уходить он отсюда не собирался. Жизнь ему была дороже обильной пищи.
ВОССТАНОВЛЕННОЕ ДОВЕРИЕ
Когда стало известно, что наш поисковый отряд вскоре перебросят на юг Камчатки, на побережье Первого Курильского пролива, я потерял покой. Там жили каланы, или морские выдры, или морские бобры, — существа, по рассказам, поразительные во всех отношениях. На Дальнем Востоке я встречал уссурийских тигров и белогрудых гималайских медведей, на острове Тюленьем, что неподалёку от Сахалина, наблюдал сивучей — морских львов и котиков, на острове Врангеля видел белых медведей, лахтаков — морских зайцев, моржей, овцебыков, арктическое чудо — розовую чайку. Когда Фритьоф Нансен повстречал во льдах эту редчайшую птицу, он от радости пустился в пляс, и товарищи великого полярника подумали, что их начальник свихнулся.
А вот каланов видеть не доводилось. И неудивительно. Во всём мире не найти пушного зверя с таким красивым, мягким, шелковистым и носким мехом. И таким баснословно дорогим. В начале века от полумиллионного стада осталось чуть больше полутора тысяч: на острове Медном, что на Командорах, на Курилах, на Южной Камчатке, на Аляске и Алеутских островах. Одумались люди, выдали зверю охранную грамоту… Сейчас их тысяч десять.
Наконец отъезд? За два часа вертолёт перебросил отряд поисковиков из центра Камчатки на южную оконечность полуострова.
Дикие, первозданные места, ещё не обжитые людьми. Сопки в яркой зелени стланика-кедрача с белыми прожилками каменных берёз тянулись до самого горизонта. Нагие пепельно-коричневые скалы вертикальной стеною подступили к проливу. Вода пролива свинцовая; белогривые валы ударяли в береговой камень мощно и раскатисто.
Едва мы разбили палатку в ложбинке возле ручья, я пробрался сквозь густые заросли стланика и вышел к проливу. В кармане моей штормовки лежала варёная треска.
Моему взору предстала обширная бухта. На камнях и в воде неподалёку от берега многочисленными группами сидели и лежали каланы, дегтярно-чёрные и бурые. В воде они лежали всё в одной и той же позе, на спине, приподняв голову и скрестив на груди передние лапы. Кто спал, кто сладко, во всю пасть, зевал.
В той группе, что находилась напротив меня, были беременные самки и матери с новорождёнными детёнышами — медведками, как их прозвали за светло-бурый мех. Одни спокойно лежали на материнской груди, позволяя вылизывать, разглаживать свой мех, другие бестолково гонялись друг за дружкой, и родительницы беспокойно следили за шалостями своих чад. В группе слева держались самки с уже подросшими детёнышами, а в группе справа — холостые звери.
Но меня удивил не чёткий порядок в стаде каланов. Поразил мир, царивший среди хищных зверей. Ни грызни, ни драки, ни даже лёгкого раздражения. Помнится, на Тюленьем среди котиков была совсем иная картина. Бесчисленные потасовки, жестокие битвы за самку и место на тесном пляже там не утихали ни на минуту, и тела самцов были обезображены свежими ранами и шрамами.
Я много был наслышан о каланах и знал действительную причину их необычайно кроткого нрава. У белого медведя или у того же котика толстенный слой подкожного жира. Разодран в драке мех — не беда: от переохлаждения тело защитит жир. А у калана жира почти нет, роль теплоизоляции выполняет только мех; всякая рана грозит животному смертью в холодных водах. Умные звери это знают и берегут шкуру пуще зеницы ока. А как они ухаживают за своими шубками! Почти все морские бобры, отдыхавшие на берегу, каких я окинул взором, неустанно массажировали передними лапами свой воистину драгоценный мех, изгоняли из него влагу, расчёсывали, взбивали шелковистые волоски. Ни дать ни взять модницы перед зеркалом, наводящие марафет перед новогодним балом. Калана нельзя назвать красивым зверем, как, например, косулю или леопарда: коротенькие лапы, вздувшееся брюхо, чуть ли не волочившееся по земле, толстый короткий хвост; но мешковатое полутораметровое тело (словно он шубу надел не по размеру), свисающие белёсые вибриссы — усы, незлобивый, добродушный взгляд широко поставленных глаз — всё излучало неизъяснимое очарование. Что-то совсем беззащитное, овечье есть в его заросшей светлым мехом морде. Да и что такое красота? Так глядишь на красивую холодной античной красотою женщину; не трогает её лицо — восхищает. И вот встаёт рядом с нею другая. И рот-то у неё великоват, и нос вздёрнут. Но в милой улыбке, в смешливых глазах столько несказанной прелести, тёплого света, что, право же, уже не замечаешь неподвижную античную красоту…