шу через торжество цифровых технологий, которым отдался новый человек – человек потребляющий и скучающий» (Анучинъ Евг. Изъ частныхъ бесѣдъ. нач. 2019-го).
Есть двѣ породы людей. – Одна, самая распространенная, случись ей увидать нѣчто выше ея (особливо, ежели оно рядомъ, живое) – погружается – инстинктомъ – въ море инстинктовъ ressentiment. Виной всему – вредное ученіе о равенствѣ людей: болѣе низкій вынужденъ считать себя – независимо отъ воли – равнымъ (хотя бы въ задаткѣ, меонально) болѣе высокому; сознавая, что онъ ниже, онъ, однако, милостію собственной слабости не тянется вверхъ къ нему, но скорѣе этотъ «верхъ» со всей христіаннѣйшей невинностью желаетъ низвергнуть во вѣки вѣковъ съ лица [Іалдаваофьей] земли. Само зримое «выше», живое и персонифицированное, предстаетъ здѣсь укоромъ, вызывая боль (противоположную состраданію – собственно, вышеназванный, сверхраспространенный типажъ покоится цѣликомъ между этими двумя видами боли – страданіемъ и состраданіемъ, – раскачиваясь подобно маятнику): черные вороны не могутъ терпѣть бѣлыхъ; вмѣстѣ съ тѣмъ, rara avis – мишень (иногда – мишень замалчиванія) и пробный камень высшихъ сферъ въ цѣляхъ и самопознанія міра, и возгонки дольняго бытія. Иная порода – изъ самой своей природы (не той, которая дана, за-дана, а той, которую созидаютъ сами) проявляютъ мудрость подлинную, подобно тому, каковую мудрость проявили римляне, сами опознавъ себя вторыми – въ культурѣ – послѣ грековъ (скажемъ, вслушиваясь и внимая – а не болтая о вслушиваніи и вниманіи съ цѣлью полученія тѣхъ или иныхъ видовъ выгоды (казусъ современная интеллигенція).
Русскіе то съ Христомъ, то съ Яхве, то въ Аримановыхъ (или Діонисовыхъ) глубяхъ: люциферическое есть антирусское par excellence: оно есть германское, и германскій сумрачный геній, чьи мысли прекрасны словно Ночь, словно бархатъ черный небесъ, озаренныхъ Луною, этотъ германскій геній – чадо Люцифера (часто и Христа, но Христа въ немъ меньше)[34].
Во всякомъ случаѣ, изъ германца изливаетъ себя тамошнее и люциферовское, даже если онъ только что и говоритъ, какъ о здѣшнемъ (Ницше – яркій тому примѣръ). Въ частности, потому бытіе мое всегда воспринимается какъ чуждое и неродное (въ частности, мой «Послѣдній Кризисъ», о коемъ еще будетъ рѣчь далѣе, – насчетъ національной принадлежности сей вещи сказать что-либо крайне затруднительно; но ясно то, что въ этомъ отношеніи это помѣсь греческаго, германскаго, испанскаго, съ малою щепоткою русскаго). Русское для русскаго есть живое и едва ли не единственно живое. Меня было заразили однажды сей (и только сей) русскостью, и то нашло откликъ въ душѣ, вклинившись въ трещину души, и пустило было корни: до времени, временно, скорѣе на мигъ даже; но прививка русскаго побѣга къ германскому древу оборачивается смертью перваго и не даетъ плодовъ; недолгое сіе время вспоминаю какъ нисхожденіе и какъ самоуниженіе. Русскіе люциферическое называютъ шутливо «сверхчеловѣческимъ», люциферіанцы русское – убогимъ. Правда – въ синтезѣ, во всеединствѣ – не въ разрозненныхъ частяхъ Четырехъ (но безъ вѣяній Яхве и Аримана): Четырехъ, о коихъ глаголала Дѣва и коихъ я говорю въ своей статьѣ «Rationes…». – Такъ я разсуждаю (философствую ли – сіе виднѣе "философамъ"). Продолжу: русское означаетъ приматъ чувствъ, сильныхъ чувствъ (хорошо, если чувствъ высокихъ и чистыхъ); германское означаетъ смѣхъ надъ чувствами и боль и счастье Я раскаленнаго, ненавидящаго Мы. Германское здѣсь, конечно, мужское, русское, конечно, женское. Русскій народъ есть народъ языческій до сихъ поръ. И язычество въ нёмъ сильно настолько, что оно издревле подмяло подъ себя христіанскіе догматы, Христово ученіе, и растворило его въ себѣ, убравъ суть ученія, а также самого Христа въ темный уголъ и оставивъ на свѣту лишь языческій пантеонъ (Матронушку, Ксенію, Любушку, Николу Угодника и пр.) во главѣ съ Богиней-Матерью, Богородицей, да магическіе ритуалы, вродѣ окунаній, троекратнаго крестнаго знаменія и пр., и пр. И языческое есть, конечно, болѣе интуитивное, слѣдовательно, болѣе бабье. Сказанное не означаетъ, что духъ Христа слѣдуетъ искать на Западѣ: онъ растворенъ въ сердцахъ немногихъ (равно въ нѣмцахъ Эккегартѣ, Лютерѣ, Беме или же въ русскихъ – Достоевскомъ (въ его кн. Мышкинѣ), Бердяевѣ, Мережковскомъ и пр.; но послѣдніе три суть подлинно русскіе, и сіе къ Россіи новой отношенья не имѣетъ).
Если А.И. Герценъ опредѣлялъ николаевскую эпоху какъ «удивительное время наружнаго рабства и внутренняго освобожденія», то нынѣ наоборотъ.
А вотъ что говорилъ Н. Бердяевъ о русскомъ:
"Русскій народъ не хочетъ быть мужественнымъ строителемъ, его природа опредѣляется какъ женственная, пассивная и покорная въ дѣлахъ государственныхъ, онъ всегда ждетъ жениха, мужа, властелина. Россія – земля покорная, женственная. Пассивная, рецептивная женственность въ отношеніи къ государственной власти – такъ характерна для русскаго народа и для русской исторіи. Это вполнѣ подтверждается и русской революціей, въ которой народъ остается духовно пассивнымъ и покорнымъ новой революціонной тираніи".
"Очень характерно, что въ русской исторіи не было рыцарства, этого мужественнаго начала. Съ этимъ связано недостаточное развитіе личнаго начала въ русской жизни. Русскій народъ всегда любилъ жить въ теплѣ коллектива, въ какой-то растворенности въ стихіи земли, въ лонѣ матери. Рыцарство куетъ чувство личнаго достоинства и чести, создаетъ закалъ личности. Этого личнаго закала не создавала русская исторія. Въ русскомъ человѣкѣ есть мягкотѣлость, въ русскомъ лицѣ нѣтъ вырѣзаннаго и выточеннаго профиля. Платонъ Каратаевъ у Толстого – круглый. Русскій анархизмъ – женственный, а не мужественный, пассивный, а не активный. И бунтъ Бакунина есть погруженіе въ хаотическую русскую стихію".
"Русская исторія явила совершенно исключительное зрѣлище – полнѣйшую націонализацію церкви Христовой, которая опредѣляетъ себя, какъ вселенскую. Церковный націонализмъ – характерное русское явленіе. Имъ насквозь пропитано наше старообрядчество".
"Русскій народъ хочетъ не столько святости, сколько преклоненія и благоговѣнія передъ святостью, подобно тому какъ онъ хочетъ не власти, а отданія себя власти, перенесенія на власть всего бремени".
"Россія – страна неслыханнаго сервилизма и жуткой покорности, страна, лишенная сознанія правъ личности и не защищающая достоинства личности, страна инертнаго консерватизма, порабощенія религіозной жизни государствомъ, страна крѣпкаго быта и тяжелой плоти".
"Россія не любитъ красоты, боится красоты, какъ роскоши, не хочетъ никакой избыточности. Россію почти невозможно сдвинуть съ мѣста, такъ она отяжелѣла, такъ инертна, такъ лѣнива, такъ погружена въ матерію, такъ покорно мирится со своей жизнью. Всѣ наши сословія, наши почвенные слои: дворянство, купечество, крестьянство, духовенство, чиновничество, – всѣ не хотятъ и не любятъ восхожденія; всѣ предпочитаютъ оставаться въ низинахъ, на равнинѣ, быть "какъ всѣ". Вездѣ личность подавлена въ органическомъ коллективѣ".
"Женственность славянъ дѣлаетъ ихъ мистически чуткими, способными прислушиваться къ внутреннимъ голосамъ. Но исключительное господство женственной стихіи мѣшаетъ имъ выполнить свое призваніе въ мірѣ".
"Добыть себѣ относительную общественную свободу русскимъ трудно не потому только, что въ русской природѣ есть пассивность и подавленность, но и потому, что русскій духъ жаждетъ абсолютной Божественной свободы".
"Русскіе постоянно находятся въ рабствѣ въ среднемъ и въ относительномъ и оправдываютъ это тѣмъ, что въ окончательномъ и абсолютномъ они свободны".
"Для Россіи представляетъ большую опасность увлеченіе органически-народными идеалами, идеализаціей старой русской стихійности, стараго русскаго уклада народной жизни, упоеннаго натуральными свойствами русскаго характера. Такая идеализація имѣетъ фатальный уклонъ въ сторону реакціоннаго мракобѣсія. Мистикѣ народной стихіи должна быть противопоставлена мистика духа, проходящаго черезъ культуру. Пьяной и темной дикости въ Россіи должна быть противопоставлена воля къ культурѣ, къ самодисциплинѣ, къ оформленію стихіи мужественнымъ сознаніемъ".
"Въ русской стихіи есть вражда къ культурѣ. И вражда эта получила у насъ разныя формы идеологическихъ оправданій. Эти идеологическія оправданія часто бывали фальшивыми. Но одно вѣрно. Подлинно есть въ русскомъ духѣ устремленность къ крайнему и предѣльному. А путь культуры – средній путь. И для судьбы Россіи самый жизненный вопросъ – сумѣетъ ли она себя дисциплинировать для культуры, сохранивъ всё свое своеобразіе, всю независимость своего духа".
"Россія – страна культурно отсталая. Это фактъ неоспоримый. Въ Россіи много варварской тьмы, въ ней бурлитъ темная, хаотическая стихія Востока. Отсталость Россіи должна быть преодолена творческой активностью, культурнымъ развитіемъ".
"К. Леонтьевъ говоритъ, что русскій человѣкъ можетъ быть святымъ, но не можетъ быть честнымъ. Честность – западноевропейскій идеалъ. Русскій идеалъ – святость. Въ формулѣ К. Леонтьева есть нѣкоторое эстетическое преувеличеніе, но есть въ ней и несомнѣнная истина, въ ней ставится очень интересная проблема русской народной психологіи. У русскаго человѣка недостаточно сильно сознаніе того, что честность обязательна для каждаго человѣка, что она связана съ честью человѣка, что она формируетъ личность".
"Нравственная самодисциплина личности никогда у насъ не разсматривалась какъ самостоятельная и высшая задача. Въ нашей исторіи отсутствовало рыцарское начало, и это было неблагопріятно для развитія и для выработки личности. Русскій человѣкъ не ставилъ себѣ задачей выработать и дисциплинировать личность, онъ слишкомъ склоненъ былъ полагаться на то, что органическій коллективъ, къ которому онъ принадлежитъ, за него всё сдѣлаетъ для его нравственнаго здоровья".
"Многое въ складѣ нашей общественной и народной психологіи наводитъ на печальныя размышленія. И однимъ изъ самыхъ печальныхъ фактовъ нужно признать равнодушіе къ идеямъ и идейному творчеству, идейную отсталость широкихъ слоевъ русской интеллигенціи. Въ этомъ обнаруживается вялость и инертность мысли, нелюбовь къ мысли, невѣріе въ мысль".