— Им бежать некуда, к своим — расстрел, в лесах с голоду подохнут, вот и идут, жить хотят.
— Видимо, из чувства страха. Из чувства животного страха, герр гауптман. Человеческие чувства у них отсутствуют.
Кранке понимающе улыбнулся своему переводчику. Догнав свой штаб на колесах — большой грузовик был оборудован под штаб, — Кранке дал указание не беспокоить его до ужина.
— Рунге, приведут русскую медсестру, сопроводите ее ко мне.
— Так точно, герр гауптман.
Рунге не раз выполнял подобные поручения начальника и поэтому поспешил к хозблоку, он знал, у капитана на исходе коньяк. Позаботиться о приличном ужине шефу тоже не помешает.
Место для фильтрационного лагеря было выбрано удачно — большое поле на берегу реки недалеко от дороги. Огородив его столбами с колючей проволокой и поставив вышки по периметру, Кранке посчитал эти приготовления вполне достаточными. Не строить же пленным казармы?!
Лейтенант Афанасьев шел с трудом, пересиливая боль; вывихнутая ступня распухла и ныла при каждом шаге. Он шел, забываясь от боли, только когда в сотый, в тысячный раз проигрывал у себя в голове то страшное утро, когда он вывел свой батальон прямо на вражеские пулеметы. Все развивалось по плану. Они прошли лес, все три роты, залегли перед полем, разведчики просочились через него и уперлись в дорогу. Уже светало.
— Все в порядке, чисто! — отсигналил кто-то из них, и он дал команду «Вперед!».
Триста — четыреста метров по полю до дороги, там, сразу за дорогой, лес, и они не прошли это поле. Не смогли. Когда больше половины его осталось за спиной, на дорогу из-за поворота выехало несколько мотоциклов с колясками и два бронетранспортера. Они сразу открыли шквальный огонь из пулеметов. Следом из грузовиков солдаты поливали из автоматов… Люди гибли, не успев даже выстрелить по врагу, да и стрелять многим было уже нечем.
Он был в голове колонны с первой ротой, выхватив наган, бросился вперед… Что он еще мог в те секунды… Все смешалось в его голове; оглянувшись, он увидел, как его бойцы, отстреливаясь, отходят назад, но их косят пулеметные очереди. Увидел, как кто-то, бросив винтовки, поднял руки и ложится на землю. Он что-то закричал им и упал от удара в спину. Кто его сбил с ног, он не видел, но сам встать не смог. Ступня оказалась вывернутой. Он выронил при падении свой пистолет и не мог стрелять в окружавших его немцев. Не мог и застрелиться. Он затаился в надежде, что его не заметят.
Как хотелось ему в этот момент стать травой, землей, просто умереть, чтобы не испытать позора! Он лежал и лихорадочно думал: что делать? Стрельба утихла. Немецкие солдаты собирали оружие и добивали тяжелораненых, при этом они весело обсуждали что-то. Он лежал так, что все хорошо видел. Сдавшихся в плен автоматчики обыскивали и сгоняли в колонну на дороге. Немцы при этом размахивали руками, гортанно орали что-то и смеялись. Он видел, как тащили к дороге Ольгу, медсестра сопротивлялась, и ее, сбив с ног, тащили за волосы волоком. Видел, как немцы заставили солдат вынести на дорогу носилки с раненым особистом. Среди них он узнал рядового Ерохина, значит, уцелел. Все это было у него на глазах, и он ничего не мог с этим сделать, ничего не мог изменить, ничем не мог помочь, и от этого не хотелось жить…
Немцы приближались; один, подойдя, сильно пнул его в голень, и он вскрикнул от боли, непроизвольно. Сейчас он не мог себе почему-то это простить, хотя это уже ничего не решало. Его выволокли на дорогу и толкнули в строй, там его подхватили и не дали упасть чьи-то руки. Уже на марше увиделся со своими, постепенно они сбились и шли вместе, так было легче. Легче, потому что можно было перекинуться словом, взглядом, ему помогали идти, когда силы оставляли его от невыносимой боли. На одном из привалов к нему подошел пожилой солдат:
— Покажи ногу, командир.
— Зачем?
— Поправлю.
Было больно, но стало легче ступать ногой.
— Спасибо вам.
— Да что там, так опухоль спадет, и все, поболит да и пройдет. На месте сустав, все цело навродь.
— Спасибо…
— Чё ты — спасибо да спасибо, уносить ноги надоть отсель, лейтенант.
— Бежать…
— А то… вона смотри скоко нас, а скоко их! Ежли разом сыпануть, чё они сделают? Давай, лейтенант, бери среди своих на себя команду. Я по колонне уж прошел, как только к реке придем — готовность, за рекой и рванем все разом, места энти я знаю, там дубравы да буераки густые, укроемся…
— Хорошо, а как разом-то начать?
— А по свисту, я свистну — и все в лес, понял, лейтенант? Не сумлевайся, я так свистну, немцы оглохнут!
— Понял, хорошо, солдат, — ответил Афанасьев и сразу как-то легче стало на душе.
Он передал своим по цепочке сигнал к побегу и видел, как прояснялись глаза, как сжимались кулаки у его солдат.
Когда впереди показалась излучина реки, Афанасьев почувствовал, что люди готовятся, да и он сам даже забыл о боли в ноге. Шаг за шагом они приближались к реке, за которой действительно начинался густой лес. И вдруг что-то случилось, колонну повернули. Справа, в поле, вдоль берега реки, огороженный вышками и забором из колючей проволоки, пленных ждал лагерь. Несколько автомашин с немецкими солдатами уже стояли у ворот, и при приближении колонны автоматчики образовали живой коридор. Были здесь и собаки, в дикой злобе рвущиеся с поводков, и пулеметы на вышках.
— Не успели, — как вздох прокатился по колонне.
Сердце забилось гулко и часто — не успели…
Колонна медленно втягивалась в четырехугольник земли, ограниченный колючей проволокой, на котором не осталось даже сухой травинки. Это было странно видеть: голая, потрескавшаяся от жары и выбитая в порошок глина, а вокруг, за проволокой, трава чуть не в пояс. И по этой траве, собирая цветы, в черной форме СС бродила женщина. Ее белокурые волосы были аккуратно убраны в пилотку, большие голубые глаза, тонкие черты лица и высокий лоб свидетельствовали о незаурядном уме и высоком происхождении женщины. Рядом, как бы наблюдая со стороны за происходящим, стоял эсэсовский офицер с витыми погонами на легком летнем кителе. Недалеко застыл пятнистый бронированный «мерседес». Еще три офицера СС разговаривали около машины.
Когда гауптману Кранке доложили, что к нему в расположение прибыли офицеры СС, он не торопясь надел китель, поправил перед зеркалом фуражку и спустился по лесенке из штабной машины. После разговора с офицерами СС Кранке отдал приказ построить всех пленных в одном конце лагеря и по одному пропускать в другую половину. Офицеры СС сидели на табуретах за столом, мимо которого проходили пленные. Один из офицеров по знакам другого указывал стеком на пленного, и того отводили в отдельную группу. Иногда они задавали пленным вопросы, женщина была переводчицей и говорила на чистом русском языке. Постепенно в отдельной группе оказались все офицеры и политработники, а также пленные, чья внешность не вызывала сомнений в их еврейском происхождении. Когда Афанасьев шел мимо эсэсовцев, он был остановлен.
— Офицер? Звание?
— Лейтенант.
— В сторону!
Афанасьев пошел в сторону. В эту группу были направлены и все женщины, в том числе и его медсестра Ольга. Она пробилась через плотно стоявшую толпу к лейтенанту и прижалась к нему.
— Что с нами будет? — спросила она дрожащими губами.
— Не знаю, может, для офицеров и женщин другой лагерь организовали, наверное, погонят дальше.
Так оно и случилось. Более сотни человек после сортировки немцы вывели из лагеря и набили ими грузовики. Людей буквально забивали прикладами, втискивая в кузова. Афанасьеву повезло, они с медсестрой попали в последний грузовик, немцы переусердствовали на первых двух, и третий уже был не так полон. Но ехать далеко не пришлось; миновав лес за рекой, грузовики остановились у большого оврага. Не менее сотни солдат уже ожидали там. Пленных из первых двух грузовиков высадили и выстроили у обрыва под пулеметные жерла. Афанасьев только сейчас понял, что погрузка в грузовики уже была не случайной, в последнем грузовике ни евреев, ни старшего комсостава не оказалось. Теперь их высадили и выстроили напротив тех, что стояли на краю обрыва, и было понятно, что они стоят на краю жизни.
Офицер СС, играя в руке стеком, двинулся вдоль строя. Чуть сзади шла переводчица. Он прошелся один раз, внимательно вглядываясь в лица, будто пытаясь прочесть мысли этих людей. Остановился и громко и отчетливо сказал несколько длинных фраз. Переводчица заученно их перевела:
— У каждого человека есть свобода выбора. Те, что стоят за моей спиной, этот выбор уже сделали — это жиды и комиссары, они виновны в этой войне и подлежат уничтожению немедленно. Германия нанесла свой удар превентивно, чтобы сохранить порядок в Европе, защищая народы цивилизованного мира от нападения на них варварского СССР. Защищая Германию от удара в спину, который готовили жидо-комиссары под руководством предавшего идеи социал-демократии, уничтожающего свой народ тирана и диктатора Сталина. Теперь, когда дни его сочтены, когда доблестные германские войска освобождают от коммунистов город за городом, надо задуматься о будущем. Надо сделать выбор. Вы можете стать помощниками Германии в очищении вашей земли от коммунистической заразы, в этом случае вы едете в спецлагерь, где пройдете курсы переподготовки. Там вас ждут удобные и теплые постели в уютных казармах и трехразовое питание. Вам будут сохранены звания, и вы будете получать все виды довольствия. Или… Или вы сейчас перейдете вот туда.
Офицер встал вполоборота и эффектно вытянул руку, стеком показывая на стоящих у обрыва.
— Тогда вы разделите их участь. Выбирайте, время пошло. — Он посмотрел на свой блестящий золотом хронометр. — Думать, пъять минут будэт карашо, — коверкая русские слова, произнес он в заключение и махнул стеком.
По стоящим у обрыва людям ударили пулеметы, крупнокалиберные разрывные пули сбивали людей с ног, пробивая насквозь черепа, отрывая руки, вырывая куски живой плоти. Все произошло неожиданно и быстро. Груда тел, не упавших в овраг, шевелилась в агонии. Кто-то стонал. Солдаты, проходя, добивали их из автомато