— Я потом должен буду эти записи подписать? — упавшим голосом спросил Гюнтер.
— Гюнтер, дорогой, ничего не надо подписывать, просто вы рассказываете так много чрезвычайно интересных вещей, я не смогу все запомнить. Это просто будут мои записки на память.
— Можете так прямо их и озаглавить — «Записки сумасшедшего», тогда, если они и попадут в чужие руки, их не смогут никак принять всерьез и вменить вам в вину, — улыбнулся Гюнтер.
— Хорошо, Гюнтер, я так и сделаю… — рассмеялся Вангол. Однако улыбка слетела с его лица. Он вдруг почувствовал опасность.
— Тихо… — шепнул он Гюнтеру и погасил пламя свечи.
В окно, сквозь щель в шторках, Вангол увидел, как мимо забора по направлению к калитке промелькнуло несколько теней, Вангол успел заметить блеск вынутого оружия.
— Плохо дело, Гюнтер, лезьте за диван и не шевелитесь.
Громкий стук в дверь и крик: «Открывай, милиция!» — все прояснили.
— Старший уполномоченный Суровцев, предъявите документы!
— А в чем дело?
Вопрос Вангола и его взгляд остановили лейтенанта НКВД.
Тот повернулся к своим подчиненным и сказал:
— Всем выйти и ждать на улице.
— Не понял, товарищ лейтенант, как выйти? — проговорил один из вошедших с явным намерением остаться.
— Выполняй приказ, Нефедов! — рявкнул оперуполномоченный.
— Есть, чё орать-то… — попятился милиционер к двери.
— Так в чем дело? — повторил Вангол свой вопрос.
— В оперчасть поступил донос от сексота Масляного, что сегодня в двенадцать двадцать к нему обратилась гражданка Мария Векшина с просьбой проверить подлинность золотой монеты царской чеканки — десять рублей. Векшина при задержании показала, что указанную монету ей отдал в оплату за десять дней постоя жилец, поселившийся в ее комнате. Приказано жильца дома задержать и доставить в отдел НКВД для выяснения личности и установления, на каком основании он имеет валютный металл, запрещенный к обращению на территории СССР. — Лейтенант проговорил все это монотонным голосом без каких-либо интонаций. Он стоял перед сидевшим на стуле Ванголом и смотрел на него внимательным взглядом подчиненного, готового выполнить малейшее желание начальника.
— Ясно. Гражданка Векшина где?
— В оперчасти, в камере.
— Гражданку Векшину отпустить не медля домой, монету вернуть, она фальшивая, это установил эксперт-ювелир. Оснований для задержания жильца нет, так как Векшина эту монету нашла у себя дома в шкатулке и хотела узнать, золото это или нет, а про жильца обманула гражданина Масляного, просто так сказала, и все. Все ясно, лейтенант?
— Так точно, разрешите идти?
— Идите. Утром все документы по этому доносу уничтожить, о встрече со мной забыть. Сотрудников в известность ни о чем не ставить. На вопросы о нашем разговоре никому не отвечать. Ясно?
— Так точно.
— Идите.
— Есть.
Лейтенант НКВД, взяв под козырек, развернулся на месте и вышел из комнаты.
— Что это было? — послышалось из-за дивана, когда за оперуполномоченным закрылась дверь и на дворе затихли голоса милиционеров.
— Выбирайтесь, Гюнтер, нам нужно уходить.
— Вангол, вы кто?
— Я ваш телохранитель, Гюнтер.
— Как вы это сделали? Я уверен: эти люди пришли, чтобы нас арестовать. Ведь это так?
— Так. Собирайтесь, они могут вернуться.
— Как вы их остановили и заставили все это проделать?
— Гюнтер, вы задаете много вопросов, а у нас действительно нет времени, надо уходить не медля, возможно, утром нас начнут искать.
— Хорошо, Вангол, но вы мне это объясните…
— Объясню, если у нас будет такая возможность. Уходим.
Вангол открыл дверь и, осмотревшись, шагнул в темноту.
— Дайте вашу руку.
— Очень темно, я абсолютно ничего не вижу!..
— Дайте руку, идите за мной, не бойтесь.
И, получив удар по ноге, добавил:
— Только на ноги мне, чур, не наступать.
— Вангол, вы не немец, вы вообще не человек… — бубнил вполголоса Гюнтер, еле успевая. Он ничего не видел, но почти бежал, не глядя, не опасаясь, просто бежал, потому что безоговорочно верил этому странному человеку.
Среди товарных эшелонов на станции, куда они пробрались темными переулками, Вангол долго искал состав, уходящий первым. Не важно куда, важно было уехать из этого маленького городка, уехать немедленно, — утром их будут искать, и спрятаться здесь практически невозможно. Эшелон уходил на запад, направлением на Вологду. Вагон, в который они забрались, каким-то непостижимым для Гюнтера образом обманув часовых, оказался полностью забит новыми овчинными полушубками.
— Вот вам мягкий вагон, — пошутил Вангол, когда эшелон тронулся.
— Да, это лучше, чем та теплушка, но как нас сюда пустили?
— Располагайтесь, дорога дальняя. Мы с нынешнего дня сопровождающие ценный груз в осажденный Ленинград.
— Вангол, как это все вы делаете, как?
— В нужное время и в нужном месте я расскажу вам, — улыбнулся Вангол.
Гюнтер растерянно качал головой:
— Это какой-то заколдованный круг — в нужное время и в нужном месте… Вы что, сговорились? Это что, какой-то вселенский заговор?
— Конечно, Гюнтер… — расхохотался Вангол.
— Да, дерьмо полное… В какой камере этот лейтенант?
— В третьей.
— Что говорит?
— Ничего не говорит, вторые сутки допрашивают, а он молчит как рыба.
— Применяли?..
— Применяли. Без толку, молчит, подлец, глаза пялит и молчит.
— Да, дерьмо дело. А эта, тетка, чё?
— Тоже в камере.
— Ну?
— Та все свое и долдонит, заплатил червонцем царским жилец, а кто он такой, не знает, документы он ей казал, да она не запомнила, и примет не может толком назвать, только один из них лысый, и все.
— Выпустите ее, а завтра сам к ней домой иди и там спокойно допроси, нужен словесный портрет этих жильцов. Вернее, второго, лысого. По первому-то вроде как нарисовали. Понял?
— Так точно.
— А лейтенанта я сам допрошу еще раз.
Начальник отдела капитан Криворукое тяжело встал из-за стола, надел фуражку на выбритую до синевы голову и вышел в угодливо распахнутую перед ним старшиной Нефедовым дверь.
— Я в изолятор, к Суровцеву, — кинул он на ходу дежурному.
Тот позвонил по телефону:
— Там начальник идет, Суровцева допрашивать, как он?
Выслушав ответ, дежурный, мотнув головой, сплюнул на пол:
— Ну полная хрень! Чтобы Васька Суровцев — да враг?! Десять лет вместе под бандитскими пулями… десять лет… Нет, тут что-то не так!.. А, Нефедов… поди-ка сюда, старшина.
— Чего вам надо, товарищ старший лейтенант? — с неприязнью спросил Нефедов, подойдя вплотную к окну дежурки. Вокруг не было никого. Только он и лейтенант Дроздов, дежурный по отделу.
— А ты, старшина, мне не груби, мне просто знать хочется, как это ты Суровцева подставил…
— Да не подставлял я его, товарищ лейтенант, он сам, понимаете, сам отпустил вражеских шпионов! Я просто доложил о том, что я видел и слышал. Я принимал информацию по валюте и готовил донесение по Вектниной, а потом мы вместе, группой, выехали на задержание, застали вражину врасплох, тепленького, только бери под белы ручки… Тут старшой и выдал — всех нас вон из дома, поговорил о чем-то с ним, вышел и приказал возвращаться в отдел. Я к нему — что да как, а он как заорал на меня: «Выполняй приказ!» Ну, я и отступился. А когда в отделе он при мне приказал тетку ту отпустить, а монету золотую ей вернуть, тут я понял, что надо что-то делать. Вот и доложил… А чё я, идиот, он чё-то творит, а я потом рядом с ним к стенке? Чё он сейчас, ничё не объясняет? Чё молчит?
— Вот это и мне непонятно, — задумчиво проговорил Дроздов и уже спокойно спросил Нефедова: — Как вообще так могло произойти? Взял и отпустил?!
— Вот и я про то! Глаза у него какие-то неживые были…
— У кого?
— У Суровцева. Он как будто не видел нас, когда вышел от того мужика. Как заледенелый взгляд был. Взгляд у него и сейчас как неживой, его допрашивают, а он смотрит сквозь все, вроде и хочет что-то сказать, а как будто не может. Глазищами крутит и молчит. Особисты его вчера мочалили, так он даже не стонал. Что-то не то с ним. Я в дурке с такими глазами только людей видел, когда на экспертизу одного душегуба возил.
— Может, у него и правда чё с головой случилось?
— А что, может всякое быть, сутками не спим… да и вообще, помните, на неделе, молодой совсем мужик, инженер путейский, всю свою семью порезал. С работы пришел, сел за стол, луковицу почистил, рюмку водки выпил, закусил, а потом вскочил и тем ножом жену и тещу порешил. Его когда из дома в отдел привезли, у всех спрашивал, за что его взяли, напрочь память отшибло, не помнил ничего, когда ему сказали, чё он наделал, не поверил. «Вы чё, с ума посходили тут!» — орал. Только когда показали трупы, завыл страшно и в ту же ночь, не углядели, вздернулся. Вот как так бывает? Вроде нормальный человек, а тут вдруг раз — и ничё не соображат, чё творит…
— Голова-то с мозгами, а мозги тоже, видно, осечку дают, клинят по какой-то причине…
— Вот-вот, по причине какой-то, а причины-то разные бывают. Одно дело, ежели контуженый, вон как Степан, что с фронта комиссовали, рюмку водки выпьет и три дня ходит, песни орет, веселый, а как трезвый — на стены кидается. Про него все знают — и тут понятное дело. Другое, когда вот так, ни с того ни с сего.
Телефонный звонок прервал разговор. Дежурный долго внимательно слушал и записывал. Старшина, потолкавшись у окна дежурки, вышел на крыльцо и закурил.
— Эй, старшина, тут из Иркутска телефонограмма срочная, не в службу, а в дружбу — отнеси начальнику, а то он когда еще с допроса вернется.
— Сделаю, чего там, мне заодно интересно глянуть, чё там с нашим опером…
— Держи… — Дежурный протянул ему в окно сложенный вчетверо лист телефонограммы.
— Опаньки! — не сдержался начальник отдела, прочтя текст телефонограммы. — Да тут все прямо в масть. Только тут двое из троих, один точно по словесному портрету, а… Молодцы, ребята, теперь мы их зацепим, не уйдут, красавцы… Нефедов, срочно всех ко мне в кабинет, да, еще… Суровцева к врачу надо, чё-то не то с ним.