Денис внезапно распахнул дверь, замер на пороге — злой и взъерошенный.
— Не оправдывай его. Это он виноват, что ты полюбила другого, что ты ушла. Он всегда был сухарем, он ничего, кроме денег своих не видел…
Ирина, продолжая смотреть на сына снизу вверх, качнула головой:
— Денис…
— Не спорь! Я знаю. Я не маленький. Я сам это чувствую каждый день…
— Денис, все не так…
Парень рассмеялся — вышло зло и неестественно.
— Денис, ты сейчас ведешь себя некрасиво. Ты пытаешь навязать нам свою волю, — уперевшись о стену, она медленно поднялась. — Мне тяжело это признавать, то ты манипулируешь — во всяком случае пытаешься — мной. Я не вернусь к Антону. Ни сейчас, ни потом. Вне зависимости от того, будет у меня кто-то или нет. Надеюсь, это теперь достаточно ясно.
— Да уж куда яснее.
Он прошел мимо нее, собрал портфель — слишком спокойно и методично, обулся, схватил с вешалки куртку и вышел из квартиры.
— Хорошего дня! — зачем-то крикнула ему в спину Ирина. Он не услышал: ее голос совпал в грохотом створок лифта и был заглушен ими.
Постояв так еще немного, она вернулась на кухню, набрала номер Антона:
— Привет. Думаю, он сегодня вернется домой.
— Что случилось?
— Мы серьезно поговорили, — она вздохнула, собираясь с силами. — Оказалось, он воспринял ваш переезд как твое намерение помириться со мной и сойтись снова.
— Бред какой, он же знает, что причины в другом…
— И тем не менее. Я была вынуждена объяснить, что не вернусь…
— Надеюсь, ты это сделала не так как тогда мне? — в голосе Антона послышалась злая ирония.
Ирина прикрыла глаза, закусила губу — в тот день она, действительно. вела себя не слишком тактично.
— Нет, я была максимально предупредительной.
Антон вздохнул — с раздражением и досадой:
— Хорошо. Надеюсь, этот этап мы прошли.
Глава 10. Сосновский
Москва, среда
Обухов добрался до офиса Юрьева к шести часам вечера — из здания «Аллюр-строя» тонкой струйкой выбирался народ. Служащие сбрасывали с лиц маски дежурной доброжелательности, мрачнели на глазах, кутаясь в шарфы и укрываясь от промозглого ветра. Их ждал переполненный транспорт, домашние дела, растянутые в мгновение домашнего уюта. Он им немного завидовал. Да что там немного — крепко он им завидовал, его-то дома не ждал ни уют, ни будничные хлопоты. Он, наверное, по этой причине и на встрече с Сосновским настоял именно сегодня, после окончания рабочего дня.
— Филипп Иванович, — он пожал руку немолодому, но явно следившему за собой мужчине. Ему было хорошо за сорок, однако он казался подтянут, двигался уверенно и стремительно, как человек с крепким здоровьем и подвижным образом жизни. В нем чувствовалась сила и энергия. — Рад, что вы нашли время для встречи.
По кислой улыбке Сосновского легко читалось раздражение, но вслух мужчина ничем себя не выдал — предложил присесть, хотел угостить кофе, но Обухов отказался: старая, еще с института привычка, которую вдолбил преподаватель по уголовному процессу, старенький, еще наверняка помнивший времена НКВД, препод. «Вот выпили вы у свидетеля чай, а он раз и обвиняемым стал. Чувствуете, как нехорошо, некрасиво», — эта фраза, сказанная скрипучим старческим голосом, до сих пор звучала в голове Обухова, и он интуитивно уклонялся от любого личного взаимодействия со свидетелями. Особенно на первых порах расследования.
Сосновский развел руками, устраиваясь напротив следователя в удобном офисном кресле.
— Я бы предпочел, чтобы моего разговора с вами было достаточно, и ваши сотрудники не изымали рабочие компьютеры, не опечатывали бы сейфы и кабинеты, — проговорил, продолжая сдержанно улыбаться и исследовать гостя.
Обухов не возражал — пусть изучает. В ответ на сетование Сосновского уклончиво отозвался:
— Это наша работа… Каким был Юрьев? — неожиданно для себя спросил Обухов. Он только что видел бывшую жену убитого, видел его прижизненные фото и никак не мог понять, каким должен был быть человек, чтобы жить такой жизнью. В голове не складывалась картинка, а это означало, что у него нет какого-то важного, цементирующего компонента.
Сосновского вопрос поставил в тупик:
— В каком смысле?
— В смысле характера, привычек… — он решил, что можно начать с характера и привычек убитого, а там дальше раскрутить свидетеля на какие-то еще подробности, обычно это работало.
— Ах, вот вы о чем… Обычный, — заместитель Юрьева пожал плечами. — Работал много, иногда позволял себе расслабиться. Женщин любил. Деньги уважал. За собой следил, но без фанатизма. Не любил напрягаться, знаете ли.
А пока Сосновский рассказывал, Обухов приглядывался к нему, чтобы понять, на сколько ему можно доверять, на сколько он может быть полезен следствию. Миллион мелочей, выработанный годами: изогнутая бровь, отведенный некстати взгляд, карандаш в руках, изменившийся тембр голоса.
Вот и сейчас, брошенная замом Юрьева фраза, зацепила следователя. Юрьев был не в лучшей спортивной форме, это Обухов прекрасно помнил, осматривая тело. «Пивной» животик, кожа рыхлая, отеки… Его зам изрядно приукрашал память о своем шефе. Зачем? Обухов не стал озвучивать свои сомнения.
— Хорошо, — кивнул, сделав отметку в блокноте. — У него была возлюбленная в последнее время?
Сосновский мрачно посмотрел на следователя:
— У Кости всегда были возлюбленные, чаще — не одна. Подробности я не знаю, всегда старался держаться от этого подальше… — Он брезгливо повел плечом. Движение не ускользнуло от внимательного взгляда Обухова. — Посмотрите в сотовом, кому он звонил, кто ему звонил, там наверняка все это есть.
— Непременно. Но мне нужно ваше мнение. — Обухов откашлялся. — Что вы можете сказать о личных контактах вашего начальника?
Сосновский помолчал. Чтобы чем-то занять паузу, он не торопясь придвинул к себе чайник, налил в чашку густой и ароматный чай — Обухов уловил нотки бергамота и лайма, легко растянувшиеся по кабинету.
— Если вы думаете, что его могли убить из-за женщины, то это вряд ли. — Сосновский сделал небольшой глоток чая. Он пил аристократически аккуратно, чуть отставив мизинец и едва касаясь губами края фарфоровой чашки. — Связи у него были. И много. Но ничего серьезного, понимаете? Константин Игоревич уклонялся от любых сложных отношений, привязанностей. Расставался легко, мог даже подкинуть девушке денег или что-то подарить. Ну, чтобы на него не держали зла и обид.
— Берег карму? — Обухов не удержался — саркастически хмыкнул: в последнее время что ни миллионер в Москве, то мистик или экзорцист.
Сосновский посмотрел с осуждением:
— Вот вы напрасно так, господин следователь. Ваша ирония выдает в вас человека… ограниченного в средствах.
Сосновский отвел взгляд, явно уже сожалея, что затронул столь щекотливую тему.
Обухов откинулся на спинку кресла:
— Вот это новость!
Сосновский вздохнул, поставил чашку на стол и сложил пальцы «домиком», уставившись на следователя отечески-снисходительно:
— В вашей иронии — голос стяжательства, вам кажется невдомек, что занятой человек, каким был Константин Игоревич, больше дорожит временем и нервами, чем деньгами. Ему было проще заплатить и не знать проблем, чем тратить силы на бесконечные препирательства… Так принято в наших кругах. Девушка говорила — ты мне должен. Он кивал и узнавал сумму.
— А если сумма оказывалась больше разумных пределов?
Сосновский небрежно пожал плечами:
— Думаю, Константин Игоревич платил столько, сколько считал разумным. Это на него больше похоже.
В кабинете повисла пауза, прерывавшаяся то и дело звуками улицы из приоткрытого окна кабинета.
— Значит, личных мотивов вы не знаете? — Сосновский кивнул ответ. — А о врагах Юрьева?
— Они у него были, как у всех нас. Он крупный предприниматель, это неизбежно…
— И все-таки можно поконкретнее.
Сосновский усмехнулся уголками губ. Положив затылок на подголовник офисного кресла, посмотрел на следователя рассеянно.
— Чтобы вы затаскали их в прокуратуру?
Обухов начал раздражаться:
— Альтернатива на самом деле не велика: вы можете ответить на мой вопрос сейчас, сидя в своем уютном кабинете, а можете — у меня в конторе, будучи вызванным по повестке. Выбор, что называется, за вами… Как вам больше нравится? — Обухов подался вперед, будто пришпиливая зама Юрьева взглядом к роскошному кожаному креслу. — Я расследую убийство человека, вашего шефа, между прочим. И не факт, что мое расследование не приведет к вам, только уже не в качестве свидетеля, а в качестве подозреваемого. Как вам такая перспектива?
Сосновский округлил глаза:
— Вы мне сейчас угрожали, я не понял? — он покачал головой и заговорил примирительно. — Я могу не все знать. Я работал с Константином Игоревичем, но в приятелях его не значился.
— И тем не менее… — Обухов приготовился записывать.
Сосновский, закатив глаза и сложив руки на груди, называл имена, названия фирм и дела, из-за которых могли быть претензии. Долг в пару сотен тысяч, сорванный отпуск, испорченный вечер в ресторане…
Обухов отложил карандаш:
— Вы серьезно? — прервал он свидетеля.
— В каком смысле? — Сосновский открыл глаза и уставился на следователя с недоумением.
Тот теперь выглядел злым — волосы, коротко остриженные на затылке, кажется, встали дыбом, как у взбесившейся овчарки. Обухов смерил его взглядом, вернул презрительную усмешку:
— Вы серьезно считаете, что человека можно убить из-за пьяной драки в ресторане? Это в вашем мире — норма?
— Убийство человека ни в каком мире не норма, — отрезал Сосновский, выпрямляясь. — Я называю то, что знаю. Если это не представляет ценности для следствия, в этом моей вины нет — я предупреждал, что никакими особенными секретами не владею: я коллега Константина Игоревича, а не его наперсник.
Обухов кивнул:
— Хорошо, зайдем с другой стороны. Как давно вы работаете у Юрьева?