— А любовники и мужья его любовниц?
— Эти вроде как не отсвечивали, среди действующих конфликтов ничего подобного свидетелями не упоминается. Но мы еще не всех опросили, конечно. Мои ребята еще работают по друзьям Юрьева, изучают телефонную книгу и последние контакты.
Влада продолжала изучать его записи. Уточнила, не поднимая головы:
— То есть убийство на личной почве ты почти исключаешь?
— Я сейчас ничего не исключаю, — нахмурился Обухов и опустился рядом. — Но жена не заинтересована в его смерти, при этом весьма на него обижена, заместитель отнекивается и демонстрирует непонимание.
— Демонстрирует или не понимает?
Обухов отмахнулся:
— Ой, да брось. Ну какой современный человек не будет понимать, на какие больные мозоли наступает шеф в том или ином решении?! Кому переходит дорогу?!
— А может он в самом деле не знал? Шеф не должен всем все про всех рассказывать, согласись. Тем более заместителю.
— Всем может и не рассказывать, а заму как раз сообщит, — Гаврила кивнул. — Есть бывшая любовница. Появилась ли у Юрьева новая, пока не ясно, ребята как раз пробивают звонки с его номера. Есть его жена, с которой он предпочитал не разводиться. И банкротство его фирмы…
— А он разве под банкротством сейчас? Ничего подобного не слышала.
— Поэтому и не слышала — банкротство завершилось, Юрьев отстоял свою фирму, влив в нее собственные средства.
— И все претензии закрыл? — У Влады изогнула бровь. Он любил, когда она так делала — получалось иронично и по-королевски обаятельно. Он отвел взгляд. — Ты же понимаешь, что это очень непросто… И не всегда решается вопрос деньгами.
Он прекрасно это понимал. Банкротство строительной фирмы — это миллионные иски. Это невыплаченная зарплата и налоги. И не всегда имеет смысл спасать такого банкрота, иногда дешевле бросить его на растерзание кредиторов, но сохранить личные активы для будущего проекта. Почему Юрьев повел себя здесь иначе, обухов еще не понимал, но думал над этим.
— Вот именно. Я тоже об этом подумал — если можно было продать свои цацки, то дешевле это было сделать до начала процедуры банкротства, чем потом все через конкурсного проводить, зарплатку ему выплачивать и отстегивать ему за каждую сделку. Сосновский, зам Юрьева, стрелки на бывшего партнера переводит. Я хочу поднять материалы того дела и переговорить с адвокатом, который его вел — мне кажется, там что-то есть важное. Но и с партнером, который кинул Юрьева, надо встретиться. И знаешь, что… — он внезапно решил поделиться с ней наблюдением. Женщина подняла взгляд, замерла в ожидании. — Мне Юрьев кажется каким-то… неправильным.
Молодая женщина перелистнула несколько страниц блокнота.
— То есть?
Обухов помолчал, пытаясь оформить то, что витало в воздухе, цеплялось неясными воспоминаниями, намеками и полутенями, в слова:
— Фальшивый он какой-то… Женат на совершенно жуткой, сварливой тетке, ты бы ее видела.
— Не симпатичная?
— Даже не в этом дело. Она неряшливая, понимаешь? Ясно, что доход небольшой, здоровье не то, но дом провонял немытой посудой. Одежда вся в пятнах. И сама такая… ну не пара она Юрьеву. В голове не укладывается, чтобы он с ней рядом был.
— А ты откуда знаешь, кто кому пара? — Влада усмехнулась. — Вот мне тоже говорили, что ты мне не пара — простоват, туповат и слишком прямолинеен, карьеру не построишь.
Обухов опешил.
— То есть ты от меня ушла, потому что я тебе не подходил? Рожей не вышел?!
Влада покосилась на него, звонко рассмеялась:
— Ох как тебя сразу разорвало! — Она вмиг посерьезнела и посмотрела на бывшего мужа. — Я к тому, что никто на самом деле не знает, кто кому подходит. Может, Юрьев за простоту был? А с любовницами модными шашни крутил для поддержки имиджа, потому что принято в его кругах, чтобы любовница была с модельной внешностью.
Обухов задумался.
— Не знаю. Я все равно не представляю их вместе.
— Ну, мало ли… — Влада пожала плечами. — Надо кого-то еще опросить, чтобы узнать, какая они была пара — ссорились ли, насколько органично общались, часто ли бывали на совместных мероприятиях. И вообще сам факт того, что у них окажутся общие знакомые, скажет о многом…
— Например, о чем?
— О том, что у них было что-то общее. Что брак был не обузой, не формальностью.
Замечание было резонным, странно, что оно не пришло в голову Обухова само. Он заметил:
— Они несколько лет не общались…
— Со слов жены? — Влада закрыла блокнот и передала его Гавриле. — А если она специально это сказала, чтобы ты не рассматривал ее в качестве заказчицы убийства Юрьева?
Обухов забрал блокнот, встал и машинально спрятал его в кармане куртки.
— Я думал об этом. Но пока выглядит так, что она не заинтересована в его смерти — он ее содержал.
— Это она так сказала? — Влада поднялась.
Обухов испугался, что она собирается уйти и взял ее за руку.
— Ты меня проверяешь?
Влада пожала плечами:
— В твоем блокноте больше вопросов, чем ответов… Это значит, что ты в самом начале пути.
Она не отступала, не уходила. Но и не приближалась. Пара продолжала стоять посреди гостиной: мужчина держал женщину за руку, тоже не решаясь сделать следующий шаг.
— Почему ты ушла? — спросил мужчина.
Не дожидаясь ответа, подался вперед, нежно коснулся губами волос Влады. Теперь их тела соприкасались, он мог чувствовать, как участилось дыхание бывшей супруги, слышать, как срывается с губ едва уловимый шепот:
— Ты тоже это напрочь забыл?
Пальцы Обухова скользнули вверх — от запястья к локтю, не задержавшись на нем, застыли на плече молодой женщины.
— Я только сегодня пытался вспомнить, что заставило нас развестись. — Его губы касались кожи Влады, аромат ее духов тонко оседал на языке, будоражил воспоминания.
— Только сегодня? — в ее голосе почудилась обида.
Обухов качнул головой, признаваясь:
— С первого дня.
Его рука оказалась на затылке молодой женщины, пальцы запутались в волосах. Губы жадно коснулись ее губ, завладели ими стремительно, с какой-то обидой и болью.
Влада запрокинула голову, прижалась к мужчине, обхватив его за талию. И первой потянула край его футболки вверх.
Их близость всегда была спонтанной и яростной. Они ласкали друг друга, оставляя синяки и царапины на коже, как голодный оставляет отметины на кожуре, добираясь до сочного плода. Влада умоляла не останавливаться. Она закрывала глаза, упиваясь собственной слабостью в его руках — оказалось, только его рукам она могла доверять. Она стремилась к нему, покрывая его тело поцелуями, а Обухов, очертя голову шел за ней — впрочем, как обычно.
Он подхватил ее на руки, перешагнул через ворох одежды, которую они успели стянуть друг с друга, и направился в спальню. Он не сводил глаз с Влады — словно боялся отпустить. Нет, не так: он нырнул за ней в пропасть, а теперь надеялся, что она не подведет и они все-таки выплывут. Прохладные пальцы женщины, цеплялись за его плечи, припухшие от его поцелуев губы, слабо улыбались.
Он опустил ее на постель.
Хотел попросить, чтобы она не уходила — сейчас, когда она не сможет отказать — но не смог. Заглянув в глаза, склонился и принялся целовать — медленно, словно заговаривая, словно опутывая ее. Влада стонала, раскрывалась для него и, раскинув широко руки, беспомощно хваталась за складки покрывала. Выгорая дотла, она металась в его руках, будто никак не могла насытиться.
Он рухнул рядом с ней, сгреб в охапку и улыбнулся. Обухову казалось, что Влада полностью покорена, что она снова принадлежит ему. Что она не уйдет. Влада вернула ему улыбку, и, дождавшись, когда его дыхание выровняется, соскользнула с постели.
— Ты куда? — Обухов распахнул глаза.
Женщина не смотрела на него. Не пытаясь прикрыть наготу, встала.
— Мне надо идти…
Сердце в груди Обухова сделало болезненный кувырок, со скрипом соскочило с петель и рухнуло. В горле пересохло. Он привстал на локте, хотел что-то сказать, напомнить, как им было хорошо и что надо попробовать все с начала. И еще — что она сама пришла, первая. Но не смог — слова застряли в горле.
Она вышла, а он продолжал лежать и прислушиваться, как она одевалась. Что-то неповоротливое и колючее, как старый дедов шерстяной шарф, поселилось в сердце, заполнило грудь и не позволяло дышать. Влада появилась в дверях уже одетая и аккуратно причесанная. Пройдя в спальню, присела на край кровати.
— Ты, наверное, про меня плохо думаешь, — прошептала. — Что я тебя использовала…
— Есть такое, — отозвался Обухов, с удивлением обнаружив, как изменился его голос.
Влада помолчала. Усмехнулась:
— Если бы у тебя кто-то был, я бы больше не пришла.
— А сейчас?
— А сейчас… — молодая женщина повернулась к нему, посмотрела лукаво: — А сейчас я буду думать, как все вернуть.
Обухов резко сел:
— А нафига?
— Нафига что?
— Нафига думать? Возвращайся и все! — его глаза лихорадочно блестели, он схватился за брошенную бывшей женой фразу, как тонущий — за спасательный круг.
Влада упрямо тряхнула головой, решительно встала:
— Так нельзя… Ведь мы из-за чего-то разошлись тогда…
Обухов полоснул по ней взглядом, рухнул назад на подушки и демонстративно закинул руки за голову:
— Ну, давай, думай тогда!
Влада еще раз качнула головой, но спорить не стала, на этот раз молча вышла из спальни. Гаврила слышал, как она обулась, сняла с вешалки одежду, как открылась входная дверь.
— Как надумаешь, дай знать! — крикнул почти одновременно со звуком захлопнувшейся двери. Одиночество навалилось на него одновременно с тишиной. — Идиот, блин!
Он выругался, резко поднялся, буквально вырывая себя из разобранной и еще пахнущей Владой постели. В ушах звенело от обиды и злости, перед глазами растекались жирными чернилами пятна — затмевая свет и любые разумные мысли. Замерев на мгновение, пытаясь выровнять дыхание, он сорвался — заревел, с размаха смахнул лампу с прикроватной тумбочки: та ударилась о стену и отлетела к ногам, неловко повиснув на шнуре.