Проворочавшись всю ночь, Валерка лишь на какое-то мгновение смежил веки. И, конечно, тут же увидел ее. На губах Маринки блуждала грустная улыбка.
– Что, не нашел меня? – вздохнула она: – А я ждала.
– Где? – торопливо спросил он, боясь, что она исчезнет.
– Да там. Помнишь, где мы с тобой были…
– Где?! – На этот раз он почти прокричал и тут же открыл глаза, разрушив зыбкое видение. И как потом ни старался, не смог уже больше возвратиться в сон.
Поднялся Валерка чуть свет, хотя его самолет уходил поздно вечером и торопиться было некуда. Постояв несколько минут на крыльце гостиницы, он вдруг почувствовал неодолимое желание посмотреть на Усть-Вилюйск сверху, с ближней сопки. Раньше он частенько ходил туда со школьными друзьями, в том числе и с Маринкой. Теперь через сопку пролегла дорога, видимо, в сторону соседнего села, по которой время от времени неторопливо проползали машины.
Валерка вышел на окраину, дождался и остановил попутку, и скоро недоумевающий шофер высадил его на самом перевале, среди сосен и отцветающих подснежников. Усть-Вилюйск и впрямь виднелся отсюда как на ладони. Валерка долго и пристально всматривался в ниточки улиц и прямоугольники нескольких кварталов, словно пытался определить место, где сейчас находится Маринка.
А потом он решительно зашагал вниз по дороге, вдруг поняв, что должен, обязан найти ее сегодня, до отлета, пока еще есть время. В конце концов, в поселке всего с десяток организаций, где она может работать, и по телефону из гостиницы их вполне можно обзвонить. Фамилия теперь у нее другая? Да. Но на работе ее могут и даже должны знать по имени-отчеству.
«Найду, обязательно найду!» – утверждался он на ходу в своем решении и невольно ускорял шаг.
Дорога, спустившись с сопки, вывела его на край поселкового кладбища. И ему стало как-то неприятно. Единственным местом на земле, которое он всегда не любил, были кладбища. У него никогда не возникало желания побывать даже на самых знаменитых типа Новодевичьего или Ваганьковского. Не любил – и все тут.
Он шел, стараясь не глядеть на покрытые редкими выцветшими стеблями пырея старые холмики под потускневшими звездочками и темные бугорки свежих могил в ярких цветастых хороводах новых венков. Валерка думал совсем о другом – о предстоящей встрече с Маринкой и хотел как можно быстрее прошагать через это мрачноватое место.
И вдруг он будто почувствовал на себе чей-то взгляд. Валерка резко повернулся и застыл. С крайней ярко-красной тумбы на него смотрела… Марина Влади. Да, почти точная копия портрета, только без голливудской улыбки и с чуть грустными глазами. Еще не до конца осознав связь между этим портретом и Маринкой, он, как загипнотизированный, побрел к оградке, сжал руками железные прутья, словно пытаясь вырвать их из земли, и впился глазами в надпись. Последняя дата рубанула по самому сердцу: «29 апреля 1973 г.» Тут же в памяти вспыхнуло: упавший портрет… календарь… число 29…
Валерка постоял несколько минут, уронив голову на оградку, еще раз взглянул на табличку и снова согнулся от боли. После имени и отчества стояла фамилия «Васильева». Маринкина девичья.
Первым желанием было броситься в поселок и все узнать. Но тут же наступило отрезвление: а зачем теперь, когда Маринки уже нет?.. Почему он не прилетел месяц, год назад? Мало ли что мог услышать из третьих уст Зайцев. А может, и впрямь что было у нее, да не сложилось из-за того, что помнила его. Может, ждала до последнего часа? Звала… Точно, звала, а иначе не было бы ни снов, ни календаря, ни этой поездки… И вот теперь уже ничего не поправить…
Валерка, как слепой, брел прямо по середине дороги и не слышал срывающегося сигнала грузовика, который уже с минуту медленно полз за его спиной. Наконец у шофера не выдержали нервы, он остановил машину, подбежал к Валерке и рывком за плечо повернул к себе.
– Тебе что, жить надоело?! – зло закричал было он, но, глянув в обращенное к нему лицо, вдруг все понял. Нерешительно затоптался на месте: – Прости, мужик… Подвезти… может…
Валерка отрицательно замотал головой, сошел на обочину и тяжело сел на валежину.
Вечером самолет, ложась курсом на Якутск, прошел прямо над центром Усть-Вилюйска. Валерка припал к проплывающим внизу игрушечным домикам и проводил их долгим прощальным взглядом. Теперь он точно знал, что больше никогда сюда не приедет…
Пока Полковник окончательно, как он выразился, «доводил до ума баню», Верка вышла из палатки и присела с недочитанным романом Обручева на бревнышко их импровизированной столовой. Она сидела не двигаясь, и поэтому парочка прикормленных и не слишком осторожных бурундуков вскоре покинула свои убежища под каменными развалами и принялась шмыгать в каких-то двух-трех метрах от ее ног – собирать крошки с геологического стола. Бурундуки то и дело пересвистывались и, время от времени поглядывая на нее, сверкали черными раскосыми глазенками. Они были такими забавными и хорошенькими, что Верка оторвалась от текста и стала незаметно наблюдать за зверьками. «Вадима бы сейчас сюда с его телеобъективом», – подумала она. Чуть шевельнулась, и бурундуки тут же стремглав бросились в свои укрытия. Она вновь склонилась над книгой и, погрузившись в увлекательный мир смелых и отчаянных героев, не услышала, как сзади подошел Белявский.
– Что читаем? – поинтересовался начальник.
– «Плутонию», – чуть вздрогнув от неожиданности, ответила она. – Обручева…
– И на этот раз очень неплохой выбор для студентки. В тему, в тему… – похвалил он. – Владимир Иванович, как вы, наверное, знаете, наш коллега. Большой геолог. На Витиме и Олекме работал, у вас на Байкале, по Китаю немало побродил. К слову сказать, нашу же с Вадимом альма-матер закончил, еще в прошлом веке, кажется, в 1881 году. Только тогда это был не Ленинградский, а Санкт-Петербургский горный институт. Но все равно наш. Как говорится, мелочь, а приятно…
Верка молча закивала головой. А Белявский продолжил:
– Представляешь, он только по одному Китаю прошел маршрутами больше тринадцати тысяч километров! Треть экватора! Великий геолог!.. Ну и писатель очень неплохой.
– Неплохой, – согласилась Верка.
– Правда, «Плутония» немного искусственна, чувствуется рука ученого, ставшего на время беллетристом, – уже спокойнее и без прежнего восхищения заключил Белявский.
– Мне тоже «Земля Санникова» больше понравилась, – отозвалась Верка, – но я ее уже дочитала. После «Плутонии» и читать будет нечего, как-то не подумала, что сезон такой длинный, а книги в поле проглатываются быстро.
– Особенно в немаршрутную погоду, – согласился Белявский. – Но если нечего будет почитать, можешь заглянуть в мой пиратский сундук, парочку-другую исторических романов я всегда прихватываю. Правда, они не для широкого круга…
– Спасибо, непременно загляну, – улыбнулась Верка, вспомнив первую любовь Белявского. – А история-то все-таки вас не отпускает?
– Не отпускает. Не отпускает, Вера Васильевна… Вот и сегодня опять хочу к ней прикоснуться, так сказать, непосредственно. Можешь составить компанию.
– В каком смысле? – не поняла Верка.
– Хочу в старый лагерь сходить. Недалеко он тут, не больше часа ходьбы. С гулаговских времен остался.
– С каких-каких времен? – Верка опять услышала от Белявского непонятное слово.
– С гулаговских, – повторил он. – Гулаг. Это система была такая – Главное управление лагерей СССР. Всю страну охватывала. Один запрещенный писатель ее даже архипелагом назвал…
– Какой писатель? – тут же заинтересовалась Верка, вспомнив, как в общежитии время от времени ходили по рукам перепечатки стихов или даже целых книг, авторы которых не слишком-то жаловали родную власть. Но говорить об этих, как их называли почему-то, диссидентах с чужими было не принято, а читать обычно давали только «на ночь». Ненамного легальнее были и дружно не одобряемые преподавателями, неизвестно кем сделанные гибкие пластинки и записи Галича, Высоцкого, Окуджавы, Городницкого, хотя звучали они во всех комнатах и пелись под гитару на всех студенческих вечеринках. Верка и сама знала десятка три таких песен. Так что о запрещенной литературе она кое-что слышала. – Так какой писатель, Игорь Ильич? – переспросила она еще раз.
Белявский понял, что сболтнул студентке лишнего, и, сделав вид, что не расслышал ее вопросов, продолжил:
– Вот и этот лагерь входил в Гулаг. При Сталине…
– Помню-помню… Вы в прошлый раз, когда с Афанасием про аэропорт и шаманку рассказывали, кажется, его и поминали.
– Его-его… Но одному идти в такое место как-то невесело, – продолжил Белявский, – а Тамерлан с Полковником наотрез отказались. И их можно понять. Петрович в войну в немецком концлагере чудом жив остался, американцы спасли. А Карпыч в свое время пять лет отсидел за нехороший анекдот о Великом Горце. Так что у них с подобными местами свои воспоминания связаны, и ворошить их, наверное, не хочется… – Начальник глянул на Верку почти просительно: – Так что, составишь компанию? Пока дождик капать не начал…
– А почему бы и нет? – Она поднялась с насиженного бревнышка. – Интересно же. Я таких мест никогда не видела.
– Счастливое поколение, – вздохнул Белявский. – Ну тогда пятнадцать минут на сборы – и вперед. Как раз к ужину возвратимся – и к баньке протопленной. Карпыч пообещал хариусов нажарить, видела, каких красавцев он утром надергал? Почти месяц с рыбалкой не везло, вода была большая, а тут привалило Полковнику счастье рыбацкое.
– Видела-видела, загляденье просто, – согласилась Верка. И передразнила Карпыча: – «Чистейший минерал!» Вкусные, наверно.
– Не то слово. Сама попробуешь вечером… Ну а Петровича я на охоту решил отпустить, на ближние озера. Может, пару-другую уток принесет. Нам почти полдороги с ним по пути, вместе и выйдем.
«Опять “за утками” собрался, – подумала Верка про себя, переодеваясь в палатке. – Вот только за утками ли? Который раз уже ходит на эти озера, а так ничего оттуда и не принес… Хоть и посмеялся прошлый раз надо мной Зденек из-за засохшей на бороде крови, но чует сердце – не так все просто с этим оборотнем. Да и сон с ангелом…»