Распластавшись за коряжиной, он еще не знал, как поступит с врагом, все зависело от поведения самого человека.
И вдруг за деревьями полыхнуло светлое пламя. Зверь вжал морду в мох, ожидая грохота и смертельного удара, но ничего больше не произошло. Открыв глаза, он непонимающе потряс головой – вместо неизвестно куда исчезнувшего человека к нему уже шел медведь. Более того, через мгновение Зверь узнал в нем белогрудого самца, что заставил его так бесславно бежать от молодой медведицы. Откуда и как он сюда свалился?! Что сделал с человеком?! Неужели как-то коварно и тут опередил его, съел предназначавшееся Зверю лакомство и удостоился ласки маленькой лапы?! Зверь почувствовал было, как в нем закипает злоба, но память о позорно проигранном поединке и кровоточащих ранах вдруг неожиданно ярко высветилась в мозгу. А Белогрудый все приближался. И тогда Зверь сначала поднялся и попятился, а потом развернулся и, зло прихрамывая, ломанул через кусты в сторону своих солонцов.
Когда Верка и Вадим вернулись из маршрута, Афанасий, помня о своем обещании еще раз пригласить студентку на рыбалку взамен неудавшейся, уже поджидал ее в лагере.
– Чай да пей не нада, – остановил он Верку, которая умылась у ручья и направилась было к столовой. – Мой избушка чай пей. Моя гости зови. Рыбалка ходи, избушка ночевай. – И, подойдя ближе, уже на ухо тихонько шепнул: – Старик посмотри. Вчера Старик да приходил.
– В гости, значит, приглашаешь? С удовольствием поеду! – подчеркнуто громко и весело, больше для остальных, чем для Афанасия, откликнулась Верка, а сама с радостью подумала о том, что сможет совсем скоро увидеть Его. Пусть в медвежьей шкуре, но Его!
Глаза ее лишь на какие-то мгновения мечтательно заблестели, став еще красивее и глубже, но наблюдательный Белявский успел заметить и иронично прокомментировал:
– Ты, Вера Васильевна, излучаешь такое сияние, будто тебя Афанасий не на рыбалку, а на королевский бал пригласил. Эх, восторги молодости! Впрочем, как поется в одной песенке, «я сама была такою триста лет тому назад». Не обращай внимания на стариковское брюзжание, это я от зависти.
– Я так и поняла, – улыбнулась в ответ Верка и, закинув за плечи полупустой рюкзак с полотенцем и другими необходимыми для вылазки на одну ночь вещами, ловко уселась в седло.
– Ты у нас впрямь как кавалерист-девица Дурова, – провел историческую параллель Белявский, – в седле не хуже гусара смотришься.
– Родная Брянщина выучила, – откликнулась она, – на каникулах каждый день колхозных коней купали. – И пришпорила лошадь, пристраиваясь вслед за Афанасием.
Три километра – для лошадей не расстояние, тем более под такими седоками, как девчонка да уже начавший потихоньку сохнуть от своих лет старик. К тому же по тропе вниз, из предгорья в долину. Это не мешки с аммонитом на перевал тягать. И кони шли ходко, размахивая хвостами, торопясь к дому, где их ждут сочная трава и овес в кошелках. Тем не менее почти полчаса на дорогу понадобилось, и это время надо было чем-то занять.
В голове у Верки сидел, конечно, только Он, но, чтобы Афанасий не обиделся за затянувшееся молчание и почувствовал ее интерес к себе, она решила задать каюру вопрос, который, впрочем, еще совсем недавно вызывал у нее жгучее любопытство, да и сейчас не сошел на нет, поскольку касался и Его.
– А почему, Афанасий, вы говорили, что для охотника сороковой медведь страшный очень, что его нельзя убивать?
– Отец так говори, дедушка говори, бабушка говори. Все люди говори. Я сам знай – сороковой Старик да шибко страшный. Наказ да наказ!.. – Он вытащил из пачки папиросину, прикурил, глубоко затянулся и неспешно начал рассказ. Конечно, излагал он свою историю на неродном языке не больно гладко, но Веркино воображение дорисовывало пропущенные детали и непрозвучавшие нюансы.
В тот осенний день уже ближе к вечеру Афанасий с другом добыли сохатого. Пока его разделали, на лес стали опускаться сумерки, а до стоянки на берегу реки было не слишком близко. Поэтому они решили перенести мясо к палатке утром. Вырезали мякоти на жарево, забрали печенку, губу и, сердце, а остальное перенесли на бугорок за высохшим ручьем – чтобы утром издалека увидеть – и оставили на ночь, прикрыв шкурой. Благо, что ночи уже были холодные.
Нажарили свежатинки, осушили под нее бутылку водки, специально прибереженную для такого случая, хорошо выспались и утром пошли за добычей. Но оказалось, что за ночь у нее появился новый хозяин. Ветерок тянул в сторону тайги, и, учуявший за несколько километров свежую кровь, матерый медведь еще до полуночи оказался возле схорона. Охотники сидели у костра за ужином, а он тоже ужинал их сохатым. Наевшись до отрыжки, зверь прямо тут же и лег спать, уткнувшись мордой в стянутую им с горы мяса сохатиную шкуру.
Афанасий и его друг неторопливо шагали по лесу, разойдясь в стороны метров на двадцать, чтобы прочесать побольше площадь – вдруг какая-нибудь живность подвернется под выстрел. Ясное, свежее и солнечное утро, густой багрянец листвы, неслышный полет осыпающихся желтых хвоинок – все, казалось, должно было наводить на благодушный лад, но чем ближе подходил Афанасий к вчерашнему месту, тем тревожней почему-то становилось у него на душе. А когда до схорона осталось метров тридцать, ему вдруг показалось, что где-то впереди прозвучал негромкий удар в бубен. Он остановился, потряс головой: померещилось? И двинулся дальше. Но через несколько шагов что-то все-таки заставило его снять карабин с плеча. Еще пять метров – и еле слышный бубен прозвучал снова. «Неужели от вчерашнего в голове гудит?» – подумал он. Но почти сразу же ощутил каким-то непонятным образом, как воздух впереди него, а потом и все пространство вокруг наполняются какими-то невидимыми то ли сгустками, то ли волнами… зла. Да, именно зла, направленного конкретно на него. Он невольно передернул затвор, заслал патрон в ствол и снял предохранитель. Между тем бугорок с темнеющей на нем лосиной шкурой уже хорошо виднелся сквозь редкие деревья: надо пройти еще с десяток метров, спуститься в сухой ручей, подняться из него по другому борту – и пришли. Никаких внешних признаков опасности не было и, казалось, не могло быть. Чуть в стороне спокойно двигался друг, тоже подворачивая к добыче.
И когда до ручья оставалось метров семь, оттуда прямо на Афанасия с ревом вымахнул огромный черный медведь. Это он и ждал человека, вжавшись огромным тугим клубком в неглубокий ручей и кипя от той самой злобы, что заполнила воздух. Он защищал свою добычу, не собираясь ее никому отдавать. Зверь еще издали почуял врага, но решил не вступать с ним в открытый поединок, а устроить засаду. Он, видимо, надеялся достать человека одним прыжком, но почему-то пролетел по воздуху всего метра четыре, и ему пришлось, едва коснувшись земли, сделать второй скачок. И все равно, если бы карабин Афанасия не был загодя взведен и снят с предохранителя, он бы не успел сделать выстрел. А тут успел-таки в самый последний миг дернуть за курок. Медведь упал меньше чем в полуметре от его ног – пуля попала прямо в позвоночник, в спинной мозг – паралич и смерть зверя наступили мгновенно. Афанасий, как он сейчас помнит, несколько минут неподвижно стоял на месте только что угрожавшей ему страшной гибели, пока его не затряс за плечо друг, подбежавший на медвежий рев и выстрел. Потом они долго сидели на поваленном дереве и курили, курили…
У Афанасия никак не выходило из головы, почему такой здоровый медведь, которому за один прыжок ничего не стоит пролететь эти самые семь метров, вдруг с первого раза прыгнул не дальше мальчишки-школьника? Он понял это, когда они с другом подошли к ручью: край промоины со стороны Афанасия был обрушен – медведь выбросил на него лапы, чтобы с силой оттолкнуться, а сырой песок ушел вниз под его тяжестью и наполовину погасил прыжок. Это-то и спасло охотника.
Афанасий не мог заснуть почти до самого рассвета. Ему все время чудилось, а может и не чудилось, что вокруг палатки сердито и неслышно бродит дух убитого им сорокового медведя. А как только смежил глаза, тут же появилась бабушка. Сначала несколькими ударами шаманской колотушки прогнала за речку призрачного медведя, а потом принялась выговаривать Афанасию:
– Ты что, совсем оглох?! Для кого я в бубен стучала, кого предупреждала?! Не слышал, что ли?!
– С-слышал, – попытался оправдаться он, – только не понял, не сообразил…
– В следующий раз соображай быстрее, а то потом и соображать… – Удаган-Акулина постучала колотушкой по его голове. – Соображать нечем будет! Не раз же тебе говорила: сороковой медведь – для охотника самый страшный! Скажи спасибо, что я песок под его лапами обвалила, – добавила она уже добрее, – да попроведовать не забудь, оладушек занеси, что-то соскучилась я по оладушкам-то. А медведей больше не стреляй…
Возвратившись после этой дальней охоты на свой участок, Афанасий, конечно, первым делом навестил и поблагодарил бабушку.
– Хорошо, у вас такая защитница есть, – после долгого молчания откликнулась Верка, – а вот у меня… – Она хотела сказать «никого нет», но вспомнила про Него, про своего ангела-спасителя, и оборвала предложение на половине фразы.
Афанасий понял это по-своему:
– Зачем говоришь, никого нет? Тебя тоже есть. Твой бабушка-удаган есть. Тебя да шибко береги, Афанасий знает.
– Не буду спорить.
– Зачем спорить, не нада спорить. Моя не любит спорить… Ок-се, однако избушка мала-мала приехали.
– И точно, – удивилась Верка, – за разговорами даже и не заметила.
Расседлав коней, погрев чай, поужинав малосольными хариусами и двумя еще с утра сваренными в крепком бульоне утками (ждал гостью-то хозяин!), они направились к месту, где врезавшийся в быструю горную реку гранитный мыс отсекал от стремительного потока большой, почти неподвижный и достаточно глубокий залив, по поверхности которого лениво скользили воронки.
Можно было, конечно, сразу проверить обе сети и вытащить рыбу, но у Афанасия с Веркой была совсем другая цель. Они присели на деревину, затащенную половодьем на береговой край мыса, и стали ждать, стараясь не шевелиться и сильно не высовываться.