о считать, что я устраиваю маленькую вечеринку в его честь! Все-таки он дает мне приют, этот „Дом полковника“… И не самый плохой приют из тех, в которых мне доводилось бывать!»
Бродяга по натуре, давно отвыкшая от домашнего уюта в общепринятом понимании, Александра довольствовалась жизнью в мансарде полузаброшенного дома. Там, кроме нее, остались только двое жильцов: скульптор Стас и его престарелая прислуга, по совместительству нянька, модель и цербер. В мансарде, где ютилась художница, летом было невыносимо жарко от близости раскаленной железной крыши, зимой — зловеще холодно. Несколько ржавых батарей центрального отопления перестали функционировать еще в давние годы, изо всех щелей немилосердно дуло, а греться электричеством приходилось с осторожностью из-за неисправной проводки. Холодная вода еле текла из единственного крана. Александра давно привыкла заглядывать к своим многочисленным знакомым, жившим по соседству, чтобы принять душ и постирать белье. Ее визиты воспринимались с юмором, она была своеобразной достопримечательностью этих переулков в самом центре Москвы.
Ей едва исполнилось сорок четыре года. Несмотря на чудаковатый бродячий образ жизни, который должен был уничтожить в ней все женственное, она оставалась привлекательной, о чем ей не раз напоминали. Небольшого роста, худощавая, бледная, Александра больше походила на подростка, чем на взрослую женщину, два раза побывавшую замужем. Большие карие глаза навыкате, янтарного оттенка, еле заметные веснушки на белой коже, ямочки на щеках, коротко остриженные каштановые волосы — все это молодило Александру, и многие обманывались, называя ее возраст. Одевалась она в спортивном стиле, предпочитая свитера, джинсы и брюки в стиле карго, с накладными карманами на бедрах, в которых помещалось великое множество полезных мелочей. Иногда, если ей хотелось выглядеть нарядно, Александра вставала на каблуки, не меняя при этом общего стиля одежды, отчего никак не становилась похожей на взрослую даму, напоминая скорее несовершеннолетнюю дочь, тайком взявшую мамины туфли.
Весь ее гардероб легко уместился бы в одной большой дорожной сумке. Зато библиотека, архив, рисунки, холсты, бесчисленные мелочи, скопленные за годы, которые она посвятила реставрации, вряд ли влезли бы в обычную двухкомнатную московскую квартиру. Мансарда была сущим проклятием во всем, что касалось бытовых удобств, но великим благом в том, что требовало свободы действий. Она была огромна и соответствовала общей площади фундамента особняка. В ней могло бы разместиться несколько Александр со всем нажитым имуществом, и они совершенно не мешали бы друг другу. Уйти из этой мастерской художнице было попросту некуда. Снимать какое-то помещение, более или менее просторное, она не могла себе позволить.
Заработки ее были крайне нестабильны. Реставрацией Александра добывала себе хлеб насущный, не более. В случае, если удавалось удачно провести посредническую сделку по перепродаже картины или какой-нибудь редкости, женщина получала хорошие комиссионные, но они тут же таяли, поглощенные массой потребностей. Александра могла годами ходить в старой куртке с чужого плеча, размера на три больше, но никакие расходы на нужную книгу, пусть даже баснословно дорогую, не были для нее препятствием. Она слыла отчаянной перфекционисткой в кругах, близких к искусству. Ее стремление к совершенству доходило иногда до маниакальности, а честность при сделках была известна всей Москве. И вот парадокс: именно эти качества, которые мешали ей сколько-нибудь стабильно зарабатывать, и обеспечивали ее работой. Александра, не обладая никакими гарантиями завтрашнего дня в виде накоплений, владела такими сокровищами, как доверие клиентов и добрая репутация, и потому всегда была востребована.
Вспомнив свою мансарду и затосковав на минуту по оставленным там книгам (одну из них Александра не успела дочитать перед отъездом), женщина задержалась у стеллажа, невидящим взглядом обводя баночки с паштетами. Негромкий мужской голос, раздавшийся рядом, заставил ее опомниться. Извинившись, она отступила и позволила коренастому плотному мужчине пройти мимо нее к дальним полкам.
Расплачиваясь, она замешкалась у кассы, выбирая шоколадку. Мужчина, которому Александра перегородила проход, наполнил свою корзинку быстро и встал у нее за спиной.
— Добрый день, — приветливо, как старому знакомому, пропела ему продавщица, черноглазая, смуглая женщина средних лет. — Как ваше здоровье? Как дети?
— Здоровы, — ответил тот, ставя корзинку на прилавок.
— Все четверо?
— Да, к счастью, все. Что бы я стал с ними делать, если бы они вздумали болеть?…
Продавщица с сочувствием качала головой, пробивая чек навострившей уши Александре. Та уже взяла свой пакет, но не торопилась уходить, делая вид, что рассматривает стенд с журналами.
— Я сегодня видела вашего Дидье, — поделилась с мужчиной продавщица. С этого момента Александра не сомневалась, что ее собеседник — глава семейства Делавиней. — Совсем уже взрослый. В Париж учиться не собирается?
— Куда ему учиться… — отмахнулся Делавинь, принимая пакет с уложенными покупками. — Занимается всякой ерундой. Какие-то глупые идеи… У меня больше надежд на старшую дочь. У Кристины светлая голова.
Оставаться в магазинчике дольше, ничего не покупая, было неловко, уж слишком явным становилось, что она слушает разговор. Александра вышла на улицу. Пройдя несколько шагов, она остановилась и оглянулась.
Делавинь показался на мостовой спустя минуту. Подойдя к припаркованной рядом малолитражке, он принялся укладывать покупки на заднее сиденье. Вид у него был равнодушный и усталый, как у человека, который уже долго несет непосильную тяжесть, привык к ней и смирился. Поколебавшись, Александра все же подошла к нему.
— Добрый день, — приветствовала она Делавиня, одновременно протягивая ему руку. — Меня зовут Александра, я, насколько понимаю, теперь ваша соседка, на пару дней… Наталья Ступина пригласила меня погостить в ее доме.
Настороженный взгляд глубоко посаженных черных глаз Делавиня смягчился. Мужчина крепко, пожалуй, даже с чрезмерным жаром пожал руку художнице.
— Наталья? Ну конечно, мы соседи. Даниэль… Даниэль Делавинь. Мне мой сын, Дидье, уже говорил о вас. Извините, что не зашел по-соседски, поздороваться, но все дела…
— Я понимаю, еще бы… Конечно… — отвечала с любезной улыбкой Александра, попутно вспоминая, что рассказывала Наталья о роде занятий старшего Делавиня. Сколько ей помнилось, та обвиняла соседа чуть ли не в тунеядстве.
— Он не очень вам надоедал, этот негодяй? — Делавинь захлопнул дверцу и теперь смотрел прямо в лицо женщины пристальным взглядом, начинающим ее смущать. — Если начнет болтать глупости и мешать, гоните его в шею. У мерзавца полно дел, которыми ему надо заниматься, вместо этого он предпочитает шататься по всей округе и делать вид, что помогает кому-то по саду.
— Нет, что вы… — Александра уже с трудом выдерживала взгляд Делавиня. Она ничуть не была польщена, что сделалась предметом его мужского интереса, которого тот и не думал скрывать. — Дидье ничуть мне не мешает. Кроме того, я не думаю, что пробуду здесь долго.
— Садитесь же! — опомнился Делавинь, гостеприимно распахивая дверцу со стороны правого переднего сиденья. — Вы домой? Я вас отвезу.
Александра едва не отказалась. Она хотела, как и намеревалась вначале, прогуляться по деревне, да и присутствие этого человека не казалось ей желанным. Неизвестно, по какой причине, Делавинь вызвал у нее резкое неприятие. Насколько Дидье был легким, светлым, настолько его отец казался тяжелым и темным. Сын был словно соткан из солнечных лучей, отец — вылеплен из земли. Однако, секунду подумав, она приняла приглашение и уселась в машину. «Не стоит обрывать единственный контакт, который я могу установить… Если кто и знает правду о „Доме полковника“, то это старший Делавинь!»
— Значит, вы к нам ненадолго? — начал тот светский разговор. — Почему же? Пожили бы… Здесь можно хорошо отдохнуть. Парижане приезжают…
— Да, но я-то здесь не для отдыха, а по делу, — пояснила женщина.
Делавинь покосился на нее:
— Сын мне что-то говорил про ваши дела у Лессе. Вы ночевали сегодня в замке?
— В замке? — Александра не сдержала смешка. — Ну, какой это замок… Это так, загородный домик. От замка ничего почти не осталось.
— Я знаю. — Делавинь расплылся в широкой улыбке, ничуть не украсившей грубое темное лицо. Его крепкие желтые зубы, редко сидевшие в деснах, казались похожими на лошадиные резцы. — По привычке так его зову, как и все тут. На самом деле от замка осталась груда камней… Я лазал в этот парк еще мальчишкой. Мы там весело проводили время — гоняли по чаще, играли в индейцев, пугали друг друга почем зря… Никто и не думал, что замок в конце концов купят. Все привыкли к тому, что хозяев там нет… Двести лет их не было.
— Почему к Лессе плохо относятся в деревне? — прямо спросила Александра.
Делавинь вновь покосился на нее и загадочно улыбнулся. Помолчав, он проговорил, указывая в окно:
— Вот, видите этот дом на углу?
Машина ехала медленно, и Александра успела рассмотреть ничем не примечательный серый дом, стоявший в ряду своих вполне безликих соседей.
— Да, и что в нем интересного? — спросила она.
— Ничего, ровным счетом… Кроме того, что им уже двести лет владеет одна и та же семья. А вот дом напротив, красноватый, кирпичный, видите? Он новый, его построили только после войны, но все же сейчас в нем живут внуки тех людей… Я почти про каждый дом здесь могу сказать что-то похожее. Такой уж у нас городок… Вот вам и ответ!
Произнеся с крайне глубокомысленным видом эту речь, Делавинь замолчал, словно предоставляя собеседнице возможность восхититься. Но Александра, сама удивляясь своей горячности, возмутилась:
— Хорошо, люди построили эти дома, живут в них десятилетиями и столетиями, но что тут такого похвального? — спросила она. — И разве виноваты Лессе, что они не местные уроженцы? Вы меня шокируете, если честно…