Его глубокий вдох, и я чувствую, как меняется воздух вокруг нас, становясь таким наэлектризованным, что волоски на руках вздымаются. Накрывает странное ощущение, что за спиной находится опасный хищник, которому я так наивно доверяю. Желание сжаться возникает на уровне инстинктов, и я невольно передёргиваю плечами, надеясь, что сейчас это будоражащее чувство пройдёт, но…
— Не бойся… — И я вздрагиваю всем телом от звуков этого незнакомого голоса, который разносится по залу звоном тысячи кинжалов и звуком падения в бездну.
Потусторонний, неестественный, он пробирает до дрожи, но в то же время звучит настолько красиво, что больно ушам. Захотелось слушать… и слушать… и снова слушать его, пока не откажут слух, мозг и прочие органы.
Я тряхнула головой, сбрасывая наваждение и попыталась повернуться, но меня крепко удерживали, не позволяя этому произойти. И когда Евангелион вновь заговорил, его голос стал привычным, что в глубине души меня очень расстроило.
— Первородные были существами непостоянными. Магами с невероятными способностями, порой склонными к жестокости и насилию. В их понятии не существовало слов таких, как “жалость”, “справедливость”, “чужая честь”. — Рука Евгеши соскользнула с моего живота и повела пальцами по спине, а добравшись до шеи, смяла хвост волос. Я услышала глубокий вдох. — В давние времена, когда они пришли в Этраполис, а они пришли из другого мира, куда лучше этого… здесь не было людей, мату маи. Люди — это их творение. Они были созданы для того, чтобы быть рабами и служить своим хозяевам. Над ними жестоко издевались, не считая даже за скот, проводили жестокие опыты, скрещивали, убивали ради забавы… — Пальцы Жени потянули мои волосы на себя. Очень осторожно, чтобы не причинить боли, но заставить упереться затылком в его плечо. Шеи тут же коснулись горячие губы, вызывая дрожь во всем теле. Сердце уже давно ускорило свой ритм, поэтому не удивительно, что от такого прикосновения оно чуть не выпрыгнуло из груди. — Но люди получились не такими покорными и уже через десятилетия восстали против первородных. Когда уже случилось кровосмешение, благодаря темпераментной натуре первородных, чьи гаремы насчитывали сотни красивых девушек для услады извращенных умов. Когда они расслабились настолько, что не замечали очевидных вещей…
Я глубоко вдохнула, стараясь справится с эмоциями, совершенно не понимая, что делает Женя. А он всё продолжал шептать.
— Они ударили неожиданно… — Острые зубы сомкнулись на мочке моего уха, посылая крохотный разряд тока, пронзивший всё моё тело. Жаркая волна стремительно погнала пылающую кровь по венам, щеки вспыхнули, руки задрожали, как и всё нутро. Я судорожно втянула ртом воздух и предприняла очередную попытку отстраниться, но Евангелион сжал так крепко, до ломоты, что я просто не нашла в себе сил на сопротивление. — Ударили так стремительно, что самоуверенные маги не сразу увидели масштабы катастрофы. А когда понимание пришло, на кострах сжигали последних из создателей рода людского.
— Почему истребили всех? — Мой голос настолько осип от волнения, что я едва ли его узнала. — Неужели среди первородных не было тех, кто был достоин пощады?
Евангелион провел губами по моей шее, спускаясь к плечу, после чего легонько куснул, вынуждая напрячься.
— Первородные — это не раса. Общество. Таков был уклад их жизни. Жестокость они воспринимали даже не как данное, а как тёмную сторону своей натуры, которую сдерживать категорически нельзя.
— Тогда почему правительство Этраполиса запрещает рассказывать о них адептам? Я не вижу в их деяниях ничего такого, что следовало бы скрывать…
Меня перебило насмешливое:
— Потому что историю пишут победители? — А теперь губы направились в обратную сторону, едва касаясь кожи. — Потому что победитель желает быть самым сильным, а не хитрым в пережитой войне? Потому что будущее поколение должно быть уверено в том, что никаких первородных никогда не было?
— Но это же неправильно… — окончательно расплавилась под лаской я.
И скорее почувствовала, чем увидела, что он улыбается.
— Смотря с какой стороны смотреть, мату маи. Неправильно для первородных? А кто возмутится? Зато полезно нам.
Я повернула голову так, чтобы встретиться с искрящимся взглядом Евангелиона, утонуть в омутах и… задать вопрос, который просто не может не прозвучать после всего сказанного.
— Так значит, моя мать была первородной?
— На четверть. — улыбнулся мой любимый мужчина, которого до смерти сейчас хотелось поцеловать.
— А мой отец…
Взгляд Евгеши в мгновение ока стал ледяным.
— Твой отец не достоин даже того, чтобы ты произносила его имя. А если тебя интересуют пропорции твоей крови, то ты первородная на одну восьмую часть.
Вот так новости! И что же сделал мой генетический папандр, что Женя так категоричен на его счёт?
Спрашивать не стала, зная, что всё равно не ответит, хотя один ответ уже получила. Он был обычным человеком, раз разбавил концентрат чистого зла в моей крови. Любопытненько… Надо будет разведать у Кота, что, да как.
— И что даёт мне это одна восьмая в перспективе?
Лицо проректора приняло очень странное выражение. Он сейчас был похож на кота, который увидел банку сметаны и абсолютно точно знал, что её принесли ему одному.
“Вся такая вкусная… — Прозвучало в моей голове голосом Ужаса. — И вся такая мне.”
— Много чего. — Усмехнулся он. — Одна ты столько не поднимешь.
Только я хотела спросить, как это понимать, но Евгеша отвлёкся. Залез во внутренний карман своего “пиджака” и вытащил гладкий черный камушек, болтающийся на белой цепочке.
— Это твоей матери. Она просила отдать, когда ты узнаешь обо всём.
Я не протянула руку. Не взяла. Во все глаза уставилась на Евгешу, чувствуя нечто сродни со страхом перед неизвестным. В голову закралась мысль, которая до этого момента, как-то не спешила её посещать.
— Если он была королевой… — Просипела я, игнорируя болтающийся камушек, который через секунду скрылся в сильной руке.
— Хороший вопрос, принцесса Васелия. — Убил меня Женя. — А главное, как вовремя.
— Васелия? — Переспросила я, а дождавшись кивка напряглась. — Не-е-е-ет. — Качнула я головой. — Нет, ты же шутишь. — Не поверила, глядя на широкую улыбку мужчины, на чьих коленях я восседала самым бессовестным образом.
— Да какие уж тут шутки? Этраполис — твоё наследие. Твоё и ещё трёх ванпайров. И на вашу долю выпала участь его спасти…
Он ещё что-то говорил, но я уплыла мыслями в другое русло. Васелия. Васелия…
“Василиса… Это имя тоже красивое, но Васелия мне нравится больше” — вспомнила я слова одной космоглазой сволочи, а затем и другое. — “Я надеюсь, ты помнишь, что Василиса будет со мной? Нет ни единого повода отказываться от планов. Я не позволю тебе влезть в наши отношения.”
Это что получается? Он почти с самого начала знал обо мне? Знал кто я такая и молчал, как партизан, строя на меня планы? И всё это, зная, как я отреагирую, узнав правду?
Я искоса посмотрела на Евангелиона и отметила, что он уже ничего не говорит, а наблюдает за моим лицом.
А ведь это всё из-за него. Расскажи он мне обо всё раньше, не было бы ничего с Сайто, не было бы боли, злости и обиды.
Захотелось хорошенько врезать Евгеше. Я даже повернулась и перебросила ногу, чтобы оказаться лицом к лицу и заглянуть в потемневшие омуты, но вместо того, чтобы в чем-то упрекать просто ткнулась лбом в его плечо и провозгласила:
— Гады!
Меня тут же сжали, запустив пальцы в волосы и помассировав макушку. По коже будто пробежали электрические импульсы, и я невольно поёрзала, обнимая могучий торс.
— Жестокие беспринципные сволочи!
Сжали ещё крепче.
— Особенно ты. Лжец.
Личный массажер-обниматель застыл, а после самым наглым образом оторвал меня от себя и заставил смотреть в глаза, обхватив ладонями лицо. В глаза, в которых можно было захлебнуться тревогой и возмущением.
— Эта ложь была во благо!
— Ложь во благо так и остаётся враньём, а огороженный от правды — неприспособленным ничтожеством! — Просопела я, пытаясь выдернуть своё лицо из крепкой хватки.
Евгеше ответ не понравился, судя по прищуренным глазам.
— Ты смогла приспособиться, насколько я видел, мату маи. — Прошипел индивид и впился в мои губы, когда с них уже был готов сорваться едкий ответ, но мой гнев растворился в жадном поцелуе, от которого, кажется, у меня совершенно снесло крышу.
В этот раз поцелуй можно было сравнить с падением из самолёта без парашюта. Замершее на мгновение нутро, будто рассыпается на тысячи крохотных искр, заводя ум за границы сознания. Наверное, в мире нет ничего прекрасней поцелуев с любимым человеком, особенно, когда они такие жадные и в какой-то степени порочные. Когда понимаешь, что желанней на свете ничего, в принципе, быть не может. Когда поцелуй, как кислород. Когда обжигающее прикосновение, как наркотик. Когда теснота между вами не влечение, а жизненная необходимость.
Я утонула в нём. Растворилась. Впиталась в него.
Пальцы крепко сжимали лацканы пиджака, пока я дышала им, забыв обо всём на свете. И мне было мало. Мало поцелуев, мало такой близости, мало всего… Его было мало.
В какой момент с губ сорвался стон. Мой? Треск ткани, разорвавший гулкую тишину и жадный-жадный вдох, после которого меня толкают назад, разрывая поцелуй. В пальцах те самые лацканы от пиджака, что так мучительно трещали. Открываю глаза только, чтобы увидеть вспышку синего портала и упасть спиной на что-то мягкое, а секундой позже меня придавливает Женя, глядя горящим взором. Его тяжелое дыхание опаляло кожу, и кажется, он боролся с собой, пытаясь остановить это безумие.
Остановить? Ну нет!
Я приподнимаюсь, чтобы продолжить начатое, чувствуя, как во мне пульсирует непонятное ещё желание. Жадно касаюсь губ, жмурясь от удовольствия и слышу стон, от которого меня будто подбрасывает на вершину наслаждения.
Тот самый голос, который хочется слушать снова и снова. Евангелион практически вдавливает меня в мягкость постели, пока я пытаюсь стянуть с него пострадавший пиджак, но он хватает меня за руку и кожу обжигает металлом. Вздрагиваю ощутив цепочку с камнем, обёрнутую вокруг запястья, от которой мгновенно повеяло жаром. Евгеша прервал поцелуй с тяжелым дыханием и уткнулся лбом в мой лоб, устанавливая зрительный контакт.