Я замотала головой и вскочила с кровати, хватая ртом воздух.
— Это не может быть правдой! Потому что Женя никогда бы не оставил меня одну без защиты и средств на существование в незнакомом мире!
Евангелион хмыкнул и пожал плечом, делая вид, что ему всё равно и он не знает вообще о ком я говорю, но в отведённом взгляде мелькнуло неопознанное мною чувство.
Такое впечатление, что вся эта ситуация его забавляет, поэтому он ведёт себя как-то… По-детски, что ли? Только я не видела в этих дурацких намёках ничего весёлого, потому что, видимо, не обладала столь отвратным чувством юмора! Женя никогда себя так не вёл. Всегда был благоразумен и не позволял себе подобного общения и отношения в общении с людьми, и тем более, со мной.
Господи, да так с ума же сойти можно!
Я лихорадочно принялась искать свои вещи, понимая — они не могли никуда дется. Гадкое чувство неправильности происходящего не оставляло в покое, пока я метала взгляд по хорошо обставленной комнате, но в итоге обнаружила аккуратную стопку на стуле у стены и не теряя времени бросилась к ним.
Это не могло быть правдой. Просто не могло и точка.
— Ты знаешь про пять стадий принятия неизбежного? — его вопрос был оставлен без внимания, однако это не остановило поток умных слов. — Первая стадия: отрицание. Что бы не было в действительности, если ты не хочешь принимать правду по той причине, что она причиняет тебе боль. Первое, что ты будешь делать, это отрицать её.
Я схватила вещи и развернулась к нему всем корпусом, впиваясь в насмешливый взгляд.
— Это наглая ложь! — произнесла чётким, не терпящим возражения голосом. — Я не знаю откуда ты прознал про Женю, но всё, что несёт сейчас твой язык не имеет никакого отношения к действительности.
На мои слова мужчина не обратил никакого внимания, он спокойно улегся удобнее на мягкую подушку и перевёл взгляд на потолок, предоставляя мне возможность одеть свои вещи, и я воспользовалась этим даже не покраснев, потому что кровь во всей этой ситуации отхлынула от лица, оставляя голову холодной. Чужая огромная рубашка мысленно обсыпанная тысячами проклятий прикрыла наготу, но это не спасало меня от очевидного факта: Евангелион видел меня и без неё.
— Ты, ведь, не можешь быть абсолютно уверена в своих словах, Василиса… — Я вскинула взгляд на проректора, беззаботно разглядывающего потолок. — …а когда происходит подобная ситуация, важно понимать, что твоя правда не может быть единственно верной.
Замерла с силой сцепив зубы, когда сердце в груди встало замертво, обливаясь разогнанной кровью.
Эти слова произносили другие губы. Совершенно другим голосом. В совершенно другой ситуации и только однажды, когда я считала своё мнение превыше других. Когда моё солнце вращалось вокруг меня. Когда моя жизнь была наполнена другими, более приземлёнными ценностями.
Кровь забурлила в жилах, проглатывая клочки истерзанного чужими насмешками разума. Проблесков не предвидится, как и адекватной реакции на явную издёвку. Я не хочу чтобы он говорил его словами! Пусть заткнётся! Мощный толчок гнева в грудь, не успевая осознать неприглядность положения. И я чувствую, как подо мной напрягается осёдланное тело, под руками сжимается чужое горло, а до сознания едва ли доходит очередная издёвка, выпущенная искривленными в усмешке жесткими губами.
— Вторая стадия принятия неизбежного: гнев.
И прежде, чем я успела понять смысл сказанного, мой мир за долю секунды перевернулся, погружаясь в пуховую мягкость постели. Евангелион одним мощным движением вжал меня в кровать, прижимая руки к подушке над головой, предотвращая таким образом любые попытки сопротивления.
— Вот так будет правильно, мату май.
Рваное дыхание из моей груди шевелило пряди его вороных волос. По телу разливался жидкий огонь, который, как мне показалось, нельзя было укротить, утолив жажду расправы. Да и поза была весьма странной для борьбы двух людей. Мои ноги обвивали бедра мужчины, и я чётко ощущала разливающийся жар внизу живота, а учитывая, что свои штаны я надеть не успела…
— Отпусти. — Цежу я, пытаясь вырвать руки.
Зелёные омуты стремительно темнеют, и я вижу короткие всполохи черноты, ползущие от края зрачка. Евангелион медленно склоняется к моему лицу и глубоко вдыхает, сглатывая слюну, как, если бы старался устоять от того, что чуяли его рецепторы.
— Отпущу, как только ты вспомнишь, что не какая-то студентка, а непоколибимый страж, в чьих жилах течёт кровь Великой!
— Я иномирянка. — процедила я, ощущая давление его тела. — Или ты забыл? Во мне нет ни капли крови вашей королевы!
— Я бы на твоём месте не был так уверен, после обряда обращения в ванпайры — усмехнулся в своей манере этот… этот… — Не ты ли выпила до дна кровавое подношение, после которого поняла, что не сможешь вернуться к прежней жизни? А ведь там была капля её крови, которая с того момента… — Евангелион большим пальцем погладил моё запястье. — …течёт в твоих венах, меняя её свойства день ото дня.
У меня чуть глаза на лоб не полезли от этого вопроса. Откуда он мог знать о том, что творилось в моей голове? О моих мыслях, о невозможности вернуться домой и жить, как раньше? Но промчалась одна удивительная секунда времени и меня настигло понимание, что так думает каждый, кто прошел обряд. Абсолютно каждый страж магической академии триад с того самого мгновения понимает, что он никогда не станет прежним, потому что не только он меняется, но и мир вокруг него. Кому, как нельзя лучше, знать об этих мыслях, как не проректору, который видел тысячи обрядов посвящений?
Я сглотнула, успокаивая разогнавшееся до нечеловеческих пределов сердце. Постепенно дыхание стало выравниваться и гнев сходил на нет. Всё это происходило не слишком быстро, но всему виной мужчина, который не собирался менять позиций и уж тем более отпускать без военного трибунала.
Его взгляд медленно скользил по моему лицу и мне не слишком нравилась моя собственная реакция на этого человека. Если ранее я ещё думала о неясном и легком влечении к нему, спокойствию рядом с ним, нежности в его глазах, то сейчас я понимала, что всё это не более, чем мои собственные “хотения”. Слишком остро он смотрит на меня. Там в глубине его глаз горит какой-то алчный огонёк его желаний. Он будто облизывается, истекая слюнями, предвкушая скорую расправу с источником его возможных наслаждений. И я не чувствую себя спокойно, потому что моё тело трепещет, от одного только ощущения его тяжести, от касания к коже, от скольжения взгляда.
Разве Женя позволил бы себе что-то подобное по отношению ко мне? Тот Женя, которого я знаю, никогда бы не посмел поцеловать меня. Никогда бы не смотрел с таким вожделением и никогда бы не загнал нас в эту ситуацию, где был бы не просто дядей, а желанным мужчиной, желающим меня, как женщину.
— Женя никогда не смотрел на меня с таким очевидным желанием обладать. — тяжесть моих слов повисла тяжким грузом над нами, и я видела, как резко меняется взгляд Евангелиона, но он не торопился отпустить.
— Скажи мне, что ты не он. Скажи, что ты лжешь, ради каких-то своих целей. — Евангелион просто молчал и не шевелился. Его взгляд не был задумчивым или изучающим. Не был холодным или нежным. Он просто смотрел. — Что ты хочешь взамен? — Я хотела слышать правду и мне даже не важно было, потребует ли нарушитель моего душевного спокойствия какую-то плату или же нет. Я хотела слышать от него, что он не тот, кем хочет казаться.
Медленно… Очень медленно поползла та самая едкая усмешка по его красивым губам.
— Третья стадия: торг.
Я удивлённо сморгнула. Смысл его фразы до сознания долетел мгновенно, но я не ожидала услышать её в качестве ответа. Это что получается? Он меня сейчас читает, как открытую книгу? Даже не предугадывает события, а конкретно знает, как я себя поведу!
Как он сказал? “Пять стадий принятия неизбежного”?
Неизбежного…
Получается, что мои чувства и реакции следствие собственного отрицания… правды. Правды, которую я не хочу принимать во чтобы то ни стало. Правды, которая сделает мне больно. Правда, с которой будет утрачено доверие к самому дорогому на свете человеку.
Усмехнулась. Горько.
Признать её, всё равно что убить всё самое лучшее в Жене. Его самого.
К горлу подкатил комок, возникло желание опустить взгляд, оторваться от почти знакомых черт лица и пожалеть себя за то, что все важные для меня мужчины в этой жизни, рано или поздно, предают.
Проректор, видя перемены в моём поведении спокойно отпустил руки и поднялся с кровати, оставив меня в одиночестве осмысливать происходящее, хотя я видела его тревожные взгляды,
О четвертой стадии уже догадалась, ведь, когда опускаются руки и не срабатывает ни один действенный метод, человек впадает в депрессию, из которой вытащить его может только он сам.
Но я не буду Василисой Дарганир, если не обскачу этого чурбана!
— Отлично. — киваю я. — Ты- Женя. Человек, который находился рядом со мной с пелёнок. — и тут же выпаливаю. — Покажи мне. Докажи.
— А ты уверена, что хочешь этого? — Евангелион берет стакан со стола доверху наполненный водой и я ощущаю неприличную сухость во рту, про которую забыла за всеми этими нервотрепками. — Уверена, что хочешь загонять себя в рамки? — Стакан был протянут мне и я настороженно его приняла, пытаясь сообразить о каких рамках идёт речь. — Ты прикипела к той внешности, но это лишь оболочка…
Жидкость была поглощена со скоростью света и невероятным удовольствием обреченного на смерть в пустыне странника. О, Боже, какое наслаждение! Несколько капель даже сорвались с губ, и прокатились по коже куда-то в вырез безразмерной рубашки, но меня больше волновало то, что водички оказалось куда меньше, чем желания ею напиться.
Не без сожаления протянула стакан обратно, но была тут же схвачена крепкой рукой за запястье, а вскинувшись провалилась в потемневший взгляд бездонных омутов. Дыхание пропало, как и стакан из моих рук. Время, наверное, тоже. А стук сердца в груди, и вовсе, кажется, перестал иметь место быть.