Тут кто-то вспомнил про утреннее обещание национальных одежд, но эти шикарные костюмы, сорочки, галстуки и обувь трудно было отнести к традиционным национальным нарядам. К тому же на каждом товаре висела цена. И какая! К примеру, один пиджак стоил столько же, сколько старший механик теплохода «Михаил Шолохов» получал за сорок суток пребывания за пределами страны. В подобные подарки никто не мог поверить. Но все разбрелись по магазину и принялись осматривать, ощупывать, а некоторые смельчаки – даже примерять красивую одежду. Служащие и сам президент компании находились тут же. Помогают надевать, поправляют складочки, сдувают пыль, что-то говорят по-корейски, кланяются и улыбаются, улыбаются.
И вот гости ходят таким образом, восхищённо поглядывают на одежду, вопрошающе – на служащих и недоуменно – друг на друга. Среди них и знакомый мой приморский партиец Виктор Павлович Чернышёв с несколько надменным, но в то же время и испуганным видом – всё-таки среди разврата капиталистического мира оказался. Смотрю, президент фирмы тоже что-то начал беспокоиться. Видимо, решил, если русские гости ничего не берут, значит, выставленное им не нравится. Ну а каталоги почти никто и не смотрит. Тогда он делает незаметный знак, и несколько служащих убегают в подсобные помещения. Буквально через полминуты они появляются оттуда с ворохом очередных, ещё более интересных моделей. И уже сам президент берёт некоторые из них и начинает раздавать находящимся поблизости гостям. Один из красивейших пиджаков попадает к идеологу из Советского Союза, и он принимается напяливать его на свои крепкие партийные плечи. Тут же у одного из служащих фирмы появился в руках фотоаппарат, и он, не спуская с лица доброжелательной улыбки, фотографирует направо и налево, ослепляя вспышкой и без того ослеплённых непривычным шиком советских людей.
Смотрю, секретарь мой как-то судорожно задёргался, быстренько выскочил из пиджака, бросил его ближайшему клерку и, отскакивая от меняющего плёнку фотографа, громко зашипел:
– Ничего не трогать! Это провокация!Не все, конечно, но многие из наших отложили одежду и стали просто ходить по магазину. Видимо, поверили идеологу, что тут и впрямь провокация. А хозяева уже не на шутку встревожились: то дорогие гости из Советского Союза хоть ходили, щупали и мерили. Но тут после слов одного из них будто оторопь всех взяла. Может, им и эти модели не нравятся? И переводчица, как назло, ушла в соседний детский и женский отдел магазина, на другой стороне улицы. В этот момент ко мне подходит немного успокоившийся – все-таки от капиталистического пиджака освободился и, кажется, в кадр с ним не попал, – но сильно ещё взволнованный и озадаченный происходящим вокруг секретарь по идеологии. Зная, что я говорю по-английски, он с делано равнодушным видом, забыв на время некоторую идеологическую неприязнь к беспартийному собкору центральной газеты, просит:
– Слушай, ты… это… выясни у ихнего президента, что всё это значит? Что тут вообще происходит? Чего они такое затеяли? Покупать – не покупать нам эти шмотки, что за цены на них такие сумасшедшие? Ни черта у них тут разобрать невозможно…
Большого труда стоило мне найти для руководителя фирмы достойное объяснение внезапной перемены поведения гостей. Не мог же я всю эту белиберду про провокацию ему пересказывать – пожалуй, удар мог хватить добрейшего господина Джон Су Кима. В конце концов с помощью английского, которым мы с ним владели примерно одинаково, я донёс до президента следующее корректное объяснение:
– Видите ли, советским товарищам чрезвычайно понравились ваши товары. Они готовы хоть весь магазин забрать. Но они не могут понять, кому надо платить деньги за отобранные одежды…
Бог мой, что тут стряслось с президентом! Он-то решил сделать людям из далёкой дружественной страны скромные подарки от чистого сердца – ну, костюм или брюки с ботинками, сорочка с галстуком, – чтобы в Советском Союзе тоже узнали о большой и известной не только в Корее фирме. И в будущем, когда, возможно, она выйдет и на обширный советский рынок, быть может, этот дружеский жест сослужит ей неплохую службу… А они подумали, что он просто хочет вытащить деньги из дорогих гостей! Как он разволновался от того, что его неправильно поняли, как забегал по своему магазину вместе со всеми помощниками и помощницами! Того не передать. И как неподдельно радовался, когда разобравшиеся в ситуации хмурые поначалу русские улыбались, унося с собой объёмные свертки в фирменных упаковках фирмы «Нон-Но»!
С гордым видом и пустыми руками покидал магазин секретарь по идеологии Приморского крайкома КПСС Виктор Павлович Чернышёв. Всё в нём выражало лёгкое пренебрежение и даже, возможно, презрение к идеологически падшим соотечественникам, соблазнившимся на халявные капиталистические тряпки. Признаюсь, я немного даже зауважал этого человека за пусть тупую, но последовательную позицию в принципиальном материальном вопросе. Но я сильно недооценил работника идеологического фронта Коммунистической партии Советского Союза. Позже выяснилось, что он вовсе не отказался от чуждых его идеологии капиталистических шмоток – просто передал свой чек кому-то из женщин нашей группы и попросил их взять на него что-то для своей жены в соответствующем отделе магазина. И не раз ещё проявлял он непостижимые способности своего партийного ума в непривычных для него ситуациях. Так, в один из тёплых сентябрьских дней прямо у ворот таможни, через которые выходили и возвращались на судно все его обитатели, обосновались представители корейской христианской церкви. Весьма приятные и общительные люди. Они совершенно ненавязчиво предлагали всем желающим советским гостям небольшие пластиковые сумочки, в которых помимо различной религиозной литературы на русском языке – в том числе и Библии с Ветхим и Новым Заветами – находились всевозможные приятные сувениры. Брелки, авторучки, зажигалки и прочие беззаботные мелочи. Безобидно и дружелюбно агитировали таким образом за свою веру. Их деятельность не могла пройти мимо наших руководителей всяких рангов, коих на «Шолохове» было великое множество. Этой волнующей идеологической проблеме даже посвятили одно из заседаний местного «олимпийского штаба». На них ежедневно рассматривались все рабочие вопросы деятельности прибывшего на пароходе советского десанта: обсуждались возникшие вопросы, принимались решения. И вот на одном из таких заседаний…
– Мы всерьёз обеспокоены непрекращающейся работой прямо у нас под боком местной секты, – доложил председательствующий, – они постепенно наводняют пароход религиозной литературой. И этому не видно конца.
– Наши вахтенные по возможности проверяют сумки всех входящих членов экипажа и стараются предотвратить проносы ими Библий, – вступил в разговор капитан «Шолохова», – но всех остальных они не имеют права досматривать. Между прочим, дошло уже до того, что представители этой секты обратились ко мне официально с предложением передать на пароход все имеющиеся у них наборы, что-то около восьмисот штук, чтобы разом обеспечить ими всех желающих.
В последовавшем за этим бурном обсуждении ситуации трудно было вычленить что-либо особенно вразумительное, поскольку говорило по нескольку человек сразу. Вдруг молчавший поначалу небезызвестный уже боец идеологического фронта Виктор Павлович Чернышёв воскликнул:
– Так может, и согласиться на это? Взять всё сразу. И единым махом решить проблему. Ведь они после этого уйдут отсюда. А мы потом всю религиозную литературу разом и уничтожим!
Я не знаю, воплотили ли в жизнь его гениальное предложение, но корейские христиане так и пробыли у нашего судна до конца его стоянки в этой стране. А сам секретарь по идеологии увозил из Кореи вместе с несколькими сумками прочих подарков несколько экземпляров красочно оформленных религиозных наборчиков с христианской Библией. Чем ещё раз блестяще подтвердил лживость и лицемерие как самой советской коммунистической идеологи, так и большинства тех, кто претворял её в жизнь.Глава 4. Наедине с безысходностью
Как-то ещё в пятилетнем возрасте, посещая среднюю группу детского садика, мой младший сын Алёша вдруг стал приносить оттуда различные игрушки: солдатики и машинки, которые мы ему не покупали.
– Откуда у тебя эти игрушки? – поинтересовался я.
– Мне их дают поиграть ребята в садике.
– А почему они их тебе дают? Вы что же, меняетесь игрушками: ты им даёшь одни, а они тебе взамен – свои? Или ты отбираешь у них?
– Нет, – искренне и невозмутимо признался ребёнок, – просто они дают их мне, и всё…
Я постарался вывести на откровенный разговор старшего сына, Максима – уж он-то более, чем кто-либо, мог быть в курсе немногих пока ещё личных дел своего брата. И он разъяснил:
– Понимаешь, папа, просто Алёша у них командир. И поэтому они дают ему свои игрушки…
Вот так всё просто! Ничего более вразумительного я услышать не смог. Ни черта не понимая в этих объяснениях, но заподозрив во всём этом что-то неладное, я на всякий случай попросил сына отдать все чужие игрушки хозяевам и больше ничего домой не приносить.
Другой случай произошёл четыре года спустя. Однажды около полудня в дверь нашей квартиры раздался неожиданный звонок. Я никого не ждал, а дети должны были прийти из школы значительно позже. Озадаченный звонком, я открыл дверь. На пороге стояли оба сына, причем младший, первоклассник Алёша, – как-то в отдалении, скрываясь за старшим Максимом.
– Что случилось? – начал я с естественного в такой ситуации вопроса.
– Пап, Алёша сильно ушиб руку. Он не может писать, и учительница отпустила его домой. А мне разрешили его проводить, – объяснил ситуацию старший брат-пятиклассник.
Я сразу заподозрил здесь некоторое преувеличение опасности, связанное с возможностью для Максима (не очень большого любителя школьных занятий) пропустить урок-другой, но всё-таки искренне порадовался его явно неподдельному волнению, самому факту сопровождения пострадавшего брата в отчий дом и обратился к младшему сыну. Тем более что свою правую руку Алёша совсем не рисованно держал левой, как держат посторонний, неживой предмет. Она сильно распухла, и по первому взгляду понять, что с ней, было совершенно невозможно. Как всегда происходит в таких случаях, я перепугался, близко к сердцу принял страдания ребенка и был сильно раздосадован возможными перспективами его долгого лечения, пропуска занятий и тому подобным.