– Как это произошло? Только давай честно, ничего не скрывая…
Чтобы определить, идти ли к врачу на рентгеновский снимок или обходиться домашним лечением, надо было знать все подробности происшедшего.
– Я упал на перемене… Мы бегали по коридору, я поскользнулся – и рука попала между деревянными решётками стенки игровой комнаты, – сжав зубы и явно удерживая слёзы, лаконично объяснил Алёша.
– А как быстро ты бежал? Упал только на эту руку или другой успел за что-то схватиться, опереться? Не терял ли сознание и какие ощущения были в руке после падения?..
По его невразумительным объяснениям трудно было выяснить интересующие меня детали, и я обратился к самой руке. Хотя нажатия на неё и вызывали замирания, болезненные гримасы на лице ребёнка, но вскоре он уже мог шевелить отёкшими пальцами, а затем и чуть двигать самой распухшей и посиневшей кистью. Из чего я сделал радостный вывод, что перелома нет. Старшего отправил обратно в школу, а младшего – в ванную. Остужать руку холодной водой, чтобы уменьшить возможный отек и облегчить боль. Позже, всякий раз видя забинтованную руку сына и его безуспешные попытки писать ею, я не уставал возмущаться его поведением в школе, приведшим к таким последствиям:
– Ну как же можно так бегать на перемене, чтобы в результате падать чуть ли не до перелома рук? Что это за игры такие? Неужели не хватает занятий физкультурой?
На что Алексей только притуплял взор и ничего не возражал. А в один из таких моментов старший, Максим, не выдержав, видимо, повторяющегося отцовского занудства, вдруг вступился за брата:
– Ну не пили его так, папа. Знаешь, он ведь не сам упал. Его толкнули большие ребята…
Дело неожиданно принимало совершенно иной оборот, перечёркивающий и суть происшедшего, и мои претензии к сыну. Я осторожно начал выяснять подробности: где – только с младшим, где – со старшим, а когда – ненавязчиво включая в разговор их обоих. Вырисовывалась следующая картина.
На время перемен ребят из старших классов назначают дежурить на разных этажах – следить за порядком в школе. Несколько человек обязательно находятся на этаже первоклашек. Уж не знаю, какие инструкции по этой важной общественной работе получают они от своих учителей, но порученное им дело исполняют весьма оригинально: ловят не в меру развеселившихся малышей и в качестве наказания за преступление заставляют их… приседать чуть ли не до упаду. Причём делают это, насколько я понял, не только назначенные дежурные, но и подключающиеся к ним желающие бесплатно поразвлечься. Если же пойманный с поличным первоклассник заупрямится, то его могут наградить подзатыльником, надрать уши или потаскать за волосы. Причём степень виновности или невиновности, похоже, определялась самими наказывающими. Этакие забытые уже у нас в стране «двойки» или «тройки», которые во времена репрессий прямо на месте выносили врагам народа смертные приговоры.
– Лёша отказался приседать, и его за это старший мальчик толкнул. Да так сильно, что он полетел на стенку. Ну а дальше ты всё знаешь, – закончил своё объяснение Максим.
Я мигом представил себе своего младшего сына, в общем-то довольно покладистого и послушного мальчика, но могущего в какие-то известные только ему моменты становиться упрямее гранитной скалы, – я представил его в этой унизительной ситуации, когда кто-то решил заставить его потехи ради сделать что-то ему неприятное. Представил этих старшеклассников, начинающих садистов, испытывающих удовольствие от власти над слабыми, от унижения их. Представил, как трудно было моему Лёше стоять перед верзилой, требующим от младшего повиновения на потеху себе и окружающим, и принимать такое нелёгкое решение. Ведь он вроде бы что-то предосудительное совершил – ну, может быть, не в меру быстро пронёсся по коридору или даже бросил в товарища бумажкой или ластиком (хотя что это за проступок – нормальное детское поведение), – но за это ему должны сделать замечание либо в крайнем случае обратить на это внимание классной учительницы. А тут за такой пустяк на тебя наваливается некто, куда тебя сильнее, облечённый вдобавок какой-то властью, и требует совершить унизительные действия. Откажешься – неизвестно ещё какой неприятностью и физической болью это для тебя кончится. А согласишься – присядешь десять-двадцать раз – ну что, от тебя сильно убудет? Побежал спокойно дальше, и тебя какое-то время никто не будет трогать. Многие, как я выяснил, так и поступают. Но вот мой сын решил эту проблему иначе.
И я посмотрел на своего ребенка совсем другими глазами. Я зауважал его. Загордился им. И сказал ему:
– Молодец, сынок! Ты поступил правильно. Хотя я понимаю, что тебе было страшно не подчиниться и очень больно после, когда ты поплатился за свой отказ болью в ушибленной руке, но ты сделал очень верный выбор. Запомни эту историю – она тебе не раз ещё поможет в жизни…
А потом вдруг по нашей стране прокатилась целая волна страшных событий, происшедших одно за другим в доблестной советской (а потом и в российской) армии, – жестоких расстрелов молодыми солдатами своих товарищей по службе, в основном старослужащих. Причём не одного-двух, а целыми караулами, и всякий раз число жертв измерялось чуть ли не десятками. Похожее, конечно, случалось и раньше, но тогда такие ЧП тщательно скрывались и редко просачивались какие-либо подробности. И я сразу вспомнил происшедшее с моим ребёнком, не имеющее вроде бы никакого отношения к этим армейским кошмарам. И задумался, увидев в них нечто большее, чем просто вызывающий настороженность родителей поступок в детском саду или факт мужественного поведения моего мальчика в экстремальной для него обстановке в школе.
Чтобы хоть немного понять, что представляла из себя советско-российская армия, расскажу одну только печальную историю, случившуюся в начале 1996 года в одной из частей краснознамённого Тихоокеанского флота в Приморском крае.
Герой этого повествования прослужил в новой части только три дня. Именно столько времени отпустили старослужащие молодому пополнению, чтобы те смогли оглядеться на новом месте. «Отпустили» в том смысле, что в течение этого времени их никто не трогал. Этакая трогательная заботы о молодых ребятах – дескать, присматривайтесь пока, привыкайте. И десять новичков спокойно и много трудились без наслышанных до призыва издевательств со стороны дедов. Разгружали уголь, кололи дрова, работали на кухне. Однако старшие товарищи неустанно напоминали о том, что скоро «шара эта кончится» и молодые начнут по-настоящему «порхать».
Андрей выделялся среди новобранцев тонким, почти женским голосом и несколько заторможенной реакцией, в разговорах предпочитал молчать. Возможно, эта природная особенность оказалась для него трагической. В обычной жизни до этого никому не бывает дела, а вот в таких закрытых системах, как армейская или тюремная, где все проявляют друг к другу повышенный интерес, обладателей подобных качеств считают чужаками и они получают прозвища типа «мутный». То есть непонятный человек, готовый ко всему и способный на самые неожиданные поступки. На службе такой может оружие потерять, за борт свалиться, а то и вовсе покинуть пост или сбежать из части.
«Старики» своё слово сдержали и по истечении контрольных трёх суток начали с этого самого «мутного». Двое из них пришли в тот вечер из увольнения пьяные и начали проверку молодёжи: как те заучили свои клички, сроки службы и привычки всех дедов этого подразделения. Андрей со сна и из-за своей природной медлительности не смог ответить с ходу. За это ему сразу же попробовали «проломить фанеру» – несколько раз сильно врезали кулаком в грудь, норовя попасть в солнечное сплетение, чтобы вызвать особо сильную боль и муки. А «мутный» вдруг не стерпел и, полностью подтверждая свою кличку, схватил ремень – начал отмахиваться от наседающих «стариков». Причём весьма удачно зацепил одного, а сам занял глухую оборону в углу помещения. Неудачливые «экзаменаторы» – пьяные-пьяные, да смекнули, что к чему, – позвали на подмогу дружка посильнее. Но только тот тоже получил тяжёлой пряхой по виску.
– Ну ладно, «мутный». Сегодня можешь идти спать. Завтра с тобой разберёмся – с этими многообещающими заверениями подуставшие «старички» оставили парня в покое.
Утром вся часть тихо гудела. Молодым было обещано, что всем им «пришёл полный…». Весть о том, что молодой посмел поднять руку на «стариков», передавалась шёпотом от одного к другому. Не знаю, о чём думал мужественный парень, решившийся защитить себя и свою честь после отражения первых атак, – теперь об этом не узнать никогда. Быть может, так и не сомкнув глаз в ту ночь и прекрасно понимая за такой короткий трёхдневный срок службы, что слово своё «старики» сдержат, надеялся на помощь своих друзей по несчастью? Но утром он увидел, что те не только отступились от него, как от прокажённого, но и сами осуждали его за необдуманные действия, ставящие по угрозу мести дедов всех молодых ребят.
– Подожди, ответишь, – злобно цедили они сквозь зубы и с ухмылкой, сторонясь обречённого парня.
Андрей не пришёл на очередное построение, которое состоялось через три часа после подъёма. А вскоре его нашли в туалете, в петле. Откачать уже не смогли. И, наверное, навсегда останется загадкой то, как ушёл он, восемнадцати лет от роду, из этой прекрасной жизни. То ли был засунут в петлю озверевшими от его твердости и решительности «стариками» после всевозможных издевательств (вплоть до изнасилования), то ли сам накинул её себе на шею, не выдержав морального пресса и безысходности, навалившейся на него в одночасье…
Я не служил в армии – только проходил двухмесячные военные сборы вместе со своими однокурсниками по университету после завершения обучения на военной кафедре. Уверен, такие воинские игры – курорт по сравнению с тяготами настоящей армейской службы. Но никогда не забуду я тягостного ощущения подневольности, подчинённости тем людям, которых ты авторитетами никак не считаешь. И их торжествующую бездарную власть над тобой. Меня всегда это жутко задевало, и я не скрывал своих взглядов. Да и вообще, старался ве