сти себя по возможности независимо, всячески подчёркивая эту независимость. Но не такова наша армия даже в студенческих воинских лагерях – жалкой карикатуре на настоящую. Это, видимо, содержится в воздухе, питающем её, входит в кровь тех, кто уже прикоснулся к этому страшному яду.
Вчерашний мой сокурсник и даже соратник по некоторым общественным факультетским делам, а в чуть более далёком прошлом – демобилизованный из рядов Советской армии сержант был назначен командиром нашего взвода. С первых же дней я ощутил его злобное отношение к моему свободолюбию и прямо-таки благоговейную любовь к установленным в армии дурацким порой порядкам и обычаям, которые он ревностно внедрял в жизнь нашего студенческого подразделения. Антагонизм наш доходил до такой степени, что я, случалось, терял контроль над собой, негодование буквально переполняло меня и я готов был броситься на него с кулаками. Но я же оставался подчинённым, обязанным по уставу выполнять любые приказы командира?!
Относительное спокойствие и некоторый спад напряжённости я обрёл только тогда, когда после одной из учебных стрельб в кармане у меня завелись три боевых патрона от автомата Калашникова, который я чуть ли не ежедневно получал перед выходом на полевые занятия. Бездушный свинец, постоянно покоящийся в кармане моей гимнастерки, придавал неожиданные силы терпеть моральные тяготы и грел руку всякий раз, когда у меня возникала очередная напряжённая ситуация с командиром. Я не знаю, догадывался ли он об имевшейся у меня теперь защите или я сам чувствовал себя более уверенно, но до реального загона этих патронов в пустой обычно магазин моего оружия – для предполагаемой где-то в глубине сознательного-бессознательного отправки их по заранее намеченному адресу – даже близко не доходило.Почему три, а не один или два? Не знаю. Так получилось, что припас я именно три патрона. Наверное, один – основной, для цели. Второй – контрольный, туда же. А третий… третий, видимо, для себя… Потом, по прошествии какого-то времени после тех сборов я вспоминал об этом со смехом, а порой – даже с удивлением. Уверен, расскажи я потом о своих странных средствах моральной самообороны тому человеку (кстати, отношения наши со временем снова стали вполне приятельскими) – мы оба от души посмеялись бы над теми событиями и моим поведением. Но тогда… Тогда мне было не до смеха. Эта странная система самозащиты была построена вполне всерьёз и, случись что-то экстремальное, готова была сработать безотказно.
«Человек с ружьём» – человек с любым оружием в руках психологически сильно отличается от себя же самого без оного. Тем более когда речь идёт о каких-то критических для него, экстраординарных ситуациях. Потому что обладание орудием убийства – да ещё таким совершенным, как современное огнестрельное оружие, – в мгновение ока может превратить его из жалкого, не поставленного ни во что и угнетаемого существа во всесильного судью и палача, вершителя жизней и судеб других людей. А на разделе этих крайних состояний всего-то – короткое движение одним пальцем! Но как многое должно произойти, перевернуться в мире этого человека, чтобы он на это почти незаметное движение решился! Как много он должен настрадаться! Потому что после такого поступка не только уходят его комплексы и рушатся страхи, но ломаются судьбы и кончаются жизни. Наступает вечность.
Происходящее в отдаленных гарнизонах, богом забытых погранзаставах очень походит на бред, на фильмы ужасов. Однако бред и ужасы эти, увы, нередко являются реальностью. Представим себе далёкий армейский гарнизоне в Бурятии. В помещении клуба зимой – 30 градусов мороза, так что тут не до кино, не до концертов, а единственная общедоступная форма досуга – выпивка. Причём до такого состояния, что каждый месяц кого-то отвозят в психбольницу Улан-Удэ с белой горячкой. Интересно, что у каждого горячка эта разная. У одного вдруг из электрических розеток начинают лезть черти. Другого какая-то нечисть в степи «опутывает проволокой», и он в этой степи так и стоит «опутанный», раскинув руки и без движений. А к третьему после отъезда жены начал являться… белый медведь – так он, бедолага, не зверя пугался, а того, что его холодильник пустой и нечем кормить гостя! В голой степи, посреди которой 15 блочных пятиэтажек и недействующий клуб, народ тупеет и дуреет очень быстро. А выпивки – технического спирта, который постоянно остаётся у авиаторов после полётов, – хоть залейся. Когда нечем заняться, кроме этого традиционного русского времяпрепровождения, то обязательно возникнет что-то заполняющее эту нишу. Вот и в этом гарнизоне среди старших офицеров авиабазы возникло тайное общество экстрасенсов. Они на полном серьёзе начали входить в контакты с нематериальной субстанцией, духами, и активно с ними общаться. Одну вполне нормальную женщину объявили… ведьмой. Да так это разошлось, что, когда она пришла к одному полковнику устраиваться кастеляншей в гостиницу, этот верзила под 130 килограммов весом с дикими воплями от неё убежал.
Она ему:
– Товарищ полковник, в чём дело?
А он, кстати активист этого самого общества, как завопит:
– Пошла прочь, ты – ведьма!..
Ещё два активных экстрасенса работали в штабе дивизии. Один уже законченный псих, со справкой. А другой – техник по самолётам пока ещё нормальный. Оба регулярно выходили на связь с духами. Не вовлечённое в тайное общество начальство сначала только посмеивалось над ними. Когда один из начальников зачем-то вызвал этого техника к себе, тот, войдя, прежде всего перекрестил все углы в его кабинете – изгонял нечисть. Опять посмеялись – каждый по-своему с ума сходит. А потом, когда безуспешно пытались «распутать» того, «опутанного» нечистью в степи и ради смеха позвали этого техника, он в два счёта его освободил. Попрыгал, пошаманил вокруг, и пострадавший человек спокойно пошёл домой.
Так что все смеялись над происходящим, мол, с ума сходите, только службу несите. Но вот как-то по вечеру в эту часть прибыл командир дивизии. С проверкой жилищных условий в казармах. Входит в них, а там всего 4 градуса тепла. Кругом – полный бардак. Забили тревогу и кинулись за командиром базы. Проходит полчаса – его нет. Хотя у него персональная машина, первым должен перед начальством предстать.Обратились к коменданту:
– Где?
А тот отвечает, как ни в чём не бывало:
– Знаете, у вас в штабе служит капитан, техник. Они из одной компании. Позвоните – он должен знать.
Позвонили, вопрошают:
– Где?
Он спокойно и отвечает начальству:
– Там…
– Где это «там»?
– Да там, наверху. В иных духовных сферах. Вышел ненадолго в другое измерение.
Тут уже комдив взбесился:
– Значит так. Одна нога здесь, другая – там, в иных сферах. Скажи ему, что у него на базе тревога. Чтобы немедленно был здесь.
Только таким образом и смогли командира базы вернуть. Понятно, описанные заскоки – привилегия офицерского состава. Но можно тогда представить, что в таком случае творится в солдатской среде! Вот рассказ одного из отслуживших в подобном месте солдат об атмосфере службы.
«После учебки, где никакой дедовщины нет и в помине, потому что там всего один дед на 60 молодых, мы – это человек 50 москвичей и подмосковных ребят – попали в Забайкалье. На ту самую станцию Степь Читинской области, о которой нам говорили как о самом страшном месте на земле. Совсем иной пейзаж. Голые сопки. Адский холод (–30, а в Москве было 0). Снега почти нет. Ветер. В первые же дни начались обморожения носов, щёк, ушей. Нас разместили в четырёхэтажной казарме, где на последних этажах постоянно капало с потолка. Гнусная сырость – и это при таком морозе! Многие сразу впали в депрессию или в меланхолию. У одного паренька, вместе с которым я призывался из одного района, это быстро приняло очень резкие формы. Позже я узнал, что он дважды бежал – последний раз, когда его везли обратно из Читы в Степь, он на ходу спрыгнул с поезда, а после попал в психиатрическую больницу.
В первой стадии адаптации человек всё такое очень остро воспринимает. Да плюс ещё дедовщина, которая здесь процветает. Случались и попытки самоубийств: вскрытие вен, вешанья, отравления. Но это продолжается до какого-то предела, когда человеку становится всё происходящее с ним безразлично. Сначала он ищет какие-то пути выхода, а во второй стадии превращается в забитое животное. Тут может либо совсем скатиться на самое дно, либо показать зубы. И таких случаев тоже было немало. Когда в ответ на издевательства поднимали на дедов лопаты, ломы, пытались отравить. Кстати, начальство, как правило, поощряет такие способы защиты.
Если вскрывались случаи дедовщины – виновных тут же отправляли в дисбат. Были такие ребята, которые побывали там не раз и уже не боялись, так как знали, что там не пропадут. Что же касается стороны пострадавшей, то постоянный моральный прессинг мог привести к озверению человека. Тогда он начинает делать заточки в сапог, прятать лопату в каптёрке, патроны в кармане. Это такая форма психологической защиты. Ещё не последний шаг, но поддержание своего существования за счёт осознания того, что у тебя есть безотказный способ отомстить. И это прекрасно знают деды. И стараются всячески себя обезопасить. Вплоть до отбирания у молодых на погранзаставах патронов перед выходом на границу, – и те идут на дежурство с пустыми магазинами! Ведь солдат очень легко может убить своего напарника и при этом отмазаться. Это же относится к десантным войскам, где ничего не стоит сделать что-то смертельное с парашютом опостылевшего тебе человека. Нередко разводящие караулов и помощники начальников караулов идут на проверки постов с очень неприятными чувствами – у часового боевое оружие, он может и выстрелить. Караульный устав натурально кровью писан – каждая статья в него вводилась после какого-то инцидента, часто смертельного…»
Ей-богу, картинка не из доблестной армии огромной и великой страны, а из колонии строгого режима или концлагеря. Но это ещё цветочки. Ягодки начинаются, когда у измученного солдата наступает то, что в рассказе этом названо «озверением». Ранней весной 1991 года в одной из частей Забайкальского военного округа произошло кровавое ЧП. Командир одного из батальонов, поднятых рано утром по тревоге, сообщил своим подчинённым следующее: