кую дорогу в ожидании разрыва в потоке машин, и в какой-то момент они бросились к островку безопасности в середине. Они, как беглецы, спрятались среди густых, неровных кустов. Агнес хихикала, переворачивая большие черные мешки для мусора, откуда выпали большая лопата и несколько маленьких садовых.
– Так, мы должны это быстро провернуть, – прошептала она, врезаясь в мягкую землю маленькой лопаткой. – Мы не уйдем, пока не выкопаем всё. До. Последнего.
Шагги лежал на своей кровати все еще в лучшей одежде грабителя. Он пожевывал губу, думая о рыжеволосом человеке, который целовал его мать и вернул песню на ее губы. Он хотел спросить об этом у Лика, но его брат в этот момент являл собой бугор, лежащий на кровати и накрытый простыней, а мальчик знал: попытка разбудить брата ничем хорошим не кончится. Он просеменил по ковру и распахнул занавески.
То, что он увидел, поначалу показалось ему полной бессмыслицей. Неряшливый муниципальный сад за окном преобразился. Маленький участок, на коричневой земле которого прежде росла трава по пояс, теперь затопил волнующийся цветной океан. Десятки здоровых пышных цветов покачивались на ветру: персиковые, кремовые и алые розы танцевали и подпрыгивали, как веселые воздушные шарики.
Он вышел на улицу в прозрачное утро и собрал опавшие лепестки. Когда он распрямился, пятеро детей Макавенни висели на деревянном заборе, словно принесенные ветром полиэтиленовые пакеты. Они, разинув рты и тяжело дыша, таращились на море красивых цветов.
– Откуда вы их взяли? – пропищала Грязная Мышка, средняя из девочек.
– Не знаю, – солгал Шагги.
– Вчерась вечером их тут не было. – Колечко от шоколадных хлопьев обрамляло ее губы. Ее мышиного цвета волосы были спутаны по бокам и торчали в сторону запада, словно указывая направление в ветреный день.
– Может, они внезапно выросли, – ответил он. – Как по волшебству.
Эти кретины неспешно рассмеялись. Френсис, старший, просунул руку через решетку и сорвал бутон белой розы.
– Эй, ты! – взвизгнул Шагги, его голос прозвучал сварливее, чем ему этого хотелось. – Не делай этого.
Мальчишка забрался еще выше по забору – верхушки штакетин вонзились в его тощий живот.
– Ты, что ли, меня остановишь? – угрожающе проговорил он.
– Это не твои цветы, чтобы ты их уничтожал!
– Да и не твои, мудила, – презрительно проговорила Серая Мышка, у которой голова закружилась от предчувствия драки. Она была в два раза младше Шагги, но уже могла натянуть ему нос.
– Ты думаешь, они выросли за одну ночь? – спросил Френсис.
– Может быть.
– Господи Иисусе, да ты просто недоразвитый педик, – сказала Серая Мышка, обнажив в ухмылке молочные зубы. Все Макавенни рассмеялись и заорали хором: «Недоразвитый педик. Недоразвитый педик». Их голоса разносились по улице громче, чем перезвон фургона с мороженым.
– Ты любишь письки и попки, – сказал Френсис. – Моя мама сказала, чтобы я держался от тебя подальше, а то ты засунешь мне палец в жопу.
Дети принялись бешено раскачиваться на заборе, пытаясь дотянуться до Шагги Когтями. Они стали по очереди плевать в сад, запрокидывая головы, чтобы попало на пышные цветы и на мальчика. Один за другим они спрыгивали с забора и смеялись, переходя на свою сторону. Оказавшись на своем участке, Грязная Мышка повернулась к нему и весело помахала.
Шагги смотрел, как они строем входят в дом. Он натянул рукав своего черного свитера на костяшки пальцев и отер лицо. Но едва приведя себя в порядок, он пожалел о содеянном. Коллин Макавенни курила у окна, сложив руки на тощей груди, а на ее осунувшемся лице чайного цвета играла хитрая улыбка.
Все окна были распахнуты, на подоконнике наигрывал кассетник. Агнес стояла среди своих роз в обрезанных джинсах и старом хлопковом топике, лямки которого она сбросила с плеч, чтобы не портили ее загар. В это лето стояла необычно жаркая погода, дождей не было много дней подряд, и эти сухие периоды сменяли друг друга, а жгучее солнце вознаграждало энтузиастов тепловыми ударами и ожогами кожи.
Агнес кружилась, словно танцевала с воображаемым партнером.
– Тащи свою маленькую задницу на улицу и потанцуй с матерью, – крикнула она слишком громко, ее голос эхом отдавался от стен шахтерских домов.
Внутри в сумерках прохладной спальни на краешке кровати, насупившись, сидел Шагги. Он затаился здесь с самого утра.
– Слушай, не можешь же ты весь день просидеть дома, – уговаривала его Агнес. – Солнце скоро уйдет до следующего года, тогда жалеть будешь. – Она развернулась, размахивая лопаткой, как ненормальная. Он никогда не видел ее такой счастливой и удивлялся тому, что это причиняло ему боль. Все ее счастье принадлежало рыжеволосому. Он сделал то, что не в силах был сделать Шагги.
Агнес походила на богиню роз. Ее плечи и лицо раскраснелись от летнего солнца. Розовые сосудистые звездочки – следы холодных зим и пьянства – сияли на ее счастливых щеках. Словно сам Дисней раскрасил и оживил более телесную, прокуренную Белоснежку.
Агнес наполовину влезла в его окно и положила свои потные груди на оконную раму. Это, по крайней мере, было хоть чуточку лучше – она не танцевала и не крутилась, как психопатка, на глазах у всех. Прежде она в трезвом состоянии никогда не смущала его. А теперь он испытывал какое-то новое и неприятное чувство.
Шагги сидел на руках, чтобы его пальцы не сжимались в кулаки, которые он мечтал пустить в ход. Часть их раздраженных ударов досталась бы этим глупым розам, другая часть этим глупым Макавенни, но большинство тому, что он столько времени ждал этого счастья, а теперь, похоже, не может им насладиться.
Он поднял глаза – по ее лицу продолжала гулять слабоумная, хотя все еще заразительная улыбка. Ее руки были расцарапаны шипами розовых кустов, но, казалось, ее это мало беспокоило.
– Ты не можешь сидеть в доме, как старуха. Выйди-ка на задний двор, поговорим.
Агнес исчезла из окна, а Шагги еще некоторое время посидел с постным лицом. Из кокона простыней на кровати Лика появилась белая рука, угрожающе показала на Шагги, а потом, выставив большой палец, резко показала им в сторону задней части сада. Шагги знал, что теперь, когда мать бросила пить, его брат дольше не ложится спать. Он на больших листах миллиметровки чертил схемы деревянных шкафов, которые собирался поставить в своей части спальни. Первый шкаф представлял собой сложное сооружение для его стереоаппаратуры и пластинок. Рядом он собирался поставить невысокий сосновый письменный стол с ящиками, чтобы ему было удобно рисовать и надежно прятать от брата под замок плоды своего воображения. Шагги часами внимательно изучал эти чертежи, пока Лик был на учебе. Все эти вещи прикручивались непосредственно к каменным стенам. Шагги водил руками по чертежам, и ему нравилось исходившее от них ощущение основательности.
Шагги слышал, как поет на улице его мать. Раздалось громкое клацанье металла, отчего Лик замолотил ногами под простыней и резко повернулся. Шагги внял предупреждению и вымелся из темного дома под открытое небо. Он повернул в сторону заднего двора и увидел мать: она стояла, согнувшись, и держала садовый шланг, наполняя водой белый металлический короб.
Этот белый короб на самом деле был старым, вышедшим из строя холодильником Доннели. Она перетащила его к себе на участок, уложив на бок. До этого он целый год простоял, грязный и заплесневелый, у стены дома Донелли в ожидании, когда муниципалитет увезет его. Но муниципалитет не увозил, пока его не выставят на тротуар, и, хотя в доме Брайди жили четыре здоровенных подростка, холодильник все стоял и стоял там. Летом от него пахло кислым молоком, а зимой – сыростью и затхлостью. А теперь Агнес, вытащив из него все металлические полочки, наполняла его водой. Тяжелая металлическая дверца была распахнута, как крышка гроба.
Его одолевали смешанные эмоции. Желание прыгнуть в холодную воду и закрыть за собой крышку боролось с потребностью сказать ей, как он ее любит и радуется тому, что ей стало лучше. Ему хотелось удивить ее своими тайнами так, как она когда-то удивляла его своими.
– Что со мной не так, мама? – тихо спросил он.
Агнес подошла к нему, отерла его горячее лицо холодной рукой.
– Чувствуешь? Ты горишь. Десять – странный возраст. Я думаю, может быть, у тебя тяжелое взросление.
Без всяких объяснений она стянула с него через голову черный свитер и потащила вниз его брюки.
– Ты в трусах или нет? – спросила она.
– Конечно, в трусах, – он фыркнул и сложил руки на груди. – Мы же не в Африке, в отличие от некоторых.
Холодильник был до верха наполнен холодной водой из шланга. Когда он лежал на боку, то представлял собой хаос всевозможных бобышек и отделений для овощей. После удаления полок он превратился в большую ванну, только в два раза глубже, с плоским дном и прямыми стенками. Он медленно погрузился в холодную воду, которая с его погружением стала переливаться через край. Он вскочил на ноги и в панике посмотрел на Агнес.
– Ты мой газон полить собрался? – рассмеялась она.
Шагги согнул ноги и камнем рухнул в холодную воду. Вода с громким всхлипом пролилась через борта холодильника на траву. Под водой мир остановился. Над поверхностью появилось искаженное слоем воды лицо и улыбнулось ему. Клубок злости внутри него исчез, и Шагги пукнул так, что по воде пошли большие пузыри.
Бо́льшую часть дня он просидел в холодильнике, оставаясь там еще долго после того, как его кожа стала похожа на поверхность засохшей каши. Агнес сидела на краю, курила сигареты, пила настоящий холодный чай из кружки, которая прежде вмещала ее тайные запасы выпивки. От воды, переливающейся через край, джинсовая ткань ее шортов стала темно-голубой. Ему нравилось, что она не злилась на него из-за этого.
Она гладила его черные волосы, а он корчил ей гримасы, изображая маленькую рыбку.
– Каким ты станешь мужчиной, когда вырастешь?
– А каким бы ты хотела?
Агнес задумалась ненадолго.