[132]. Судя по подписи, сделанной рукой его матери, Анна была «старой узкоглазой сплетницей, готовой в любой момент вонзить тебе нож в спину», а помимо этого, и «лучшим другом, какой у меня был в жизни».
Под ее именем был указан адрес в Джермистоне, но все знакомые Агнес жили в Глазго, и он надеялся, что Джермистон тоже в Глазго. Шагги выдрал пустую страницу из записной книжки матери и как мог аккуратно переписал адрес. Потом он позвонил по номеру в книжке под надписью «Такси».
– Алло, такси «Макс» слушает, – ответил хриплый мужской голос.
– Здравствуйте. Вы мне не можете сказать, где находится Джермистон?
– Это северо-восток, приятель. Тебе нужно такси? – нетерпеливо ответил он.
– Извините, что еще спрашиваю, но сколько будет стоить такси до Джермистона?
– Откуда тебе ехать? – вздохнул человек.
Шагги ответил – назвал все: номер дома, улицу, район и даже почтовый код.
– Около восьми фунтов плюс доплата два с полтиной за Новый год.
– О’кей. Одно такси, пожалуйста, – сказал Шагги и повесил трубку.
Ножом для масла он открыл монетоприемник газового счетчика, как им показывала Джинти. Тщательно отсчитал монеты по пятьдесят пенсов, аккуратно выложил их на столе перед телевизором. Их было двадцать, и ему не потребовалось считать на пальцах – он и так знал, что у него целых десять фунтов. Мальчик взял длинный плоский нож для хлеба с кухни и принялся открывать дверцу телесчетчика, как делала это сто раз у него на глазах Агнес.
Он по опыту знал, что нужно так втиснуть кончик ножа в скважину, чтобы монеты выпали, а сам счетчик остался в целости. Если сборщик увидит, что счетчик сломан, будут «большие неприятности». Но у всех жителей на улице было столько лет опыта за плечами, что до «больших неприятностей» дело, казалось, никогда не доходило. Шагги видел, как Агнес, а потом и Лик регулярно залезают в телесчетчик. Чтобы смотреть телик в течение трех часов, требовалось засунуть в счетчик пятьдесят пенсов. Когда три часа истекали, экран автоматически гас, и ты оказывался в темноте. Никаким образом выторговать время до конца фильма или до рекламной паузы было невозможно: если у тебя кончались деньги – телевизор отключался.
Шагги сунул в щелку нож, и оттуда выкатились две одиноких монеты по пятьдесят пенсов. Если человек сказал ему правду, этого хватит, чтобы доехать до Джермистона. Но вернуться будет не на что.
Услышав звук работающего мотора, Шагги вышел из дома. Свет в домах на улице горел вовсю, счастливые семьи встречали Новый год вместе. Коллин в одиночестве стояла у окна, смотрела на своих детей, а те носились по улице, крутя трещотки. Шагги повел себя так, как его учила Агнес: садясь в такси, он помахал и улыбнулся.
Водителем оказался худощавый светловолосый мужчина. Он опешил, увидев ребенка, одетого, как чикагский гангстер.
– Это ты заказывал, малыш? – недоуменно спросил он.
– Да. – Он протянул водителю записанный адрес.
Водитель опустил голову и посмотрел на дом Шагги сквозь лобовое стекло – не обнаружится ли там, в окне гостиной, взрослый – мать или отец. Шагги вытащил из кармана полиэтиленовый пакет, набитый монетами, положил его себе на колено. Серебро звякнуло, и водитель, посмотрев на мальчика, на пакет на его коленях, наконец, вздохнув, опустил рычаг ручного тормоза.
Такси выехало из маленького пыльного поселка, и вскоре они уже мчались по четырехполосному шоссе. Шагги знал: эта дорога ведет в центр города. Теперь он смотрел в окно, запоминал маршрут, готовясь к долгому пути домой пешком. Они проехали мимо средней школы, потом мимо нескольких регбийных полей и, наконец, мимо черной пустоты безмолвного озера. Дальше за окном мелькали незнакомые ему места.
Водитель выбрал не нижнюю, а верхнюю дорогу, словно в направлении из города. Эта дорога напоминала проселочные, будто город, дойдя до края отведенных ему просторов, изверг ее за свои пределы. Дорога была недоделана. Слева за деревянными заборами и незасеянными газонами стояли развернутые фасадами от дороги, недостроенные дома «Баррат девелопмент»[133]. Справа простирались невозделанные поля, темные и пустые. Водитель, видимо, хорошо знал дорогу, потому что он поглядывал назад и улыбался мальчику в белом галстуке.
– Ты такой нарядный. Едешь на вечеринку? – спросил он, улыбаясь в зеркало.
– Да, типа того. А еще я думаю, важно всегда выглядеть наилучшим образом.
Водитель рассмеялся.
– А где ж твоя ма – на той же вечеринке?
– Надеюсь, – пробормотал Шагги.
– Не рано тебе в твои годы одному-то ездить? – сказал он. – У меня сынок твоих лет. Тебе ведь лет двенадцать? Он у меня любит ездить спереди и играть с моей рацией.
Шагги было только одиннадцать, но приписанный водителем год внушил ему больше уверенности, а потому он не ответил. Ему показалось забавным, что в зеркале ты мог видеть только глаза или только рот водителя, но никогда рот и глаза вместе.
– Хочешь сесть спереди рядом со мной? – предложил в зеркале рот, растянувшийся в широкой улыбке.
Такси остановилось не на перекрестке и не на светофоре, а неведомо где на широкой пустой дороге. Шагги посмотрел на недостроенные дома слева и ровные поля справа. Если он хотел привести мать домой в целости и сохранности, то, видимо, выбора у него не было – только делать то, что ему сказали.
Водитель сказал, чтобы Шагги вышел. Передняя дверь слева открылась. В передней части салона с левой стороны у этих черных такси не было сиденья, только пол, укрытый ковриком. Он встал на коврике, на котором валялись вечерние газеты, старое пальто и полупустой пакет с сэндвичами. Шагги попытался не смотреть на еду. Хлеб был рыхлый, с корочкой, но он так проголодался, что и такой бы съел.
– Ну садись. Здесь тебе получше будет. – Водитель расчистил место для мальчика. Он взял сэндвич. – Хочешь? – спросил он. – Здесь только масло и кусочек консервированной ветчины.
– Нет, спасибо, – вежливо ответил Шагги, пожирая глазами недоеденный сэндвич.
– На, возьми, – сказал водитель, протягивая сэндвич. – Я аж отсюда слышу, как у тебя в животе урчит. – Шагги взял сэндвич. Хлеб стал влажным от масла, и Шагги пытался есть медленно, но лагер бродил в его животе, и он поймал себя на том, что глотает большие куски соленой ветчины. Ломоть ветчины был таким толстым и сочным, что куски прилипали к нёбу.
Даже стоя на коленях, Шагги не доходил до плеча сидящего человека. Взглянув поверх толстого сэндвича, он подумал о том, что этот водитель ничуть не похож на его отца. Лицо этого было добрее, в уголках глаз – морщинки от привычки улыбаться. На его шее висела серебряная цепочка с распятием, и это неожиданно успокоило Шагги.
– Это рация, – сказал водитель, показывая на трубку, похожую на электрическую бритву. Он нажал кнопку на корпусе. – И вот – можешь болтать, что душа пожелает, если хочешь. На этом канале тебя услышат только дальнобойщики и одинокие сердца, которые едут с ними. – Водитель улыбнулся ему, показав прямые зубы, и Шагги подумал, что ему хотелось бы познакомить этого человека, который угостил его сэндвичем, с Агнес.
Водитель снова опустил ручник, и такси помчалось по темной дороге. Шагги отбросило к стеклянной перегородке.
– Опа, парнишка, держись за что-нибудь!
Левой рукой он обхватил мальчика за талию, удерживая его в багажном пространстве.
Они ехали по неосвещенной дороге. Шагги старался не есть сэндвич слишком быстро. Ломоть ветчины был толстый и такой соленый, что щипал десны. Водитель вдруг сказал ему:
– Это случается чаще, чем ты думаешь. Я говорю про брошенных детишек. – Он повернулся к Шагги и улыбнулся. – Я с этим часто сталкиваюсь, с мамашами и папашами, которым так приспичило в бар, что дети вынуждены сами о себе заботиться. Бедные создания.
Шагги доел сэндвич. Он заставил себя не слизывать масло с пальцев.
– Понравилось?
Шагги кивнул и вежливо ответил:
– Да. Огромное спасибо.
Рука водителя все еще обнимала мальчика, чтобы тот не упал.
Человек доброжелательно рассмеялся.
– О, огромное спасибо, – повторил он, как довольный попугай. – Ты вежливый малец, правда?
Шагги постарался не выдать смущения. Он остановил взгляд на зеркале заднего вида и пожалел, что рядом нет Лика. У пустой проселочной дороги, казалось, нет конца; он пытался запоминать, мимо чего они проезжают, составлял в уме список того, что видел, как в игре «Бабушка отправилась в Испанию»[134]. Но после десяти или пятнадцати деревьев и одного светофора все начинало казаться одинаковым, и он неохотно сдался.
Водитель медленно опустил руку ему на поясницу, неторопливо вытащил сзади рубашку из его твидовых брюк и вероломно запустил теплые пальцы в трусы Шагги, которому и смотреть не нужно было – он знал, что человек все еще улыбается ему.
– Да, ты забавный малец, правда? – повторил человек. Резким движением он пробрался еще глубже в трусы Шагги и принялся обшаривать ягодицы мальчика. Пояс твидовых брюк врезался Шагги в живот. У него возникло ощущение, что его пытаются разделить на две части, и теперь он мог бы закричать от одной только боли. Но Шагги так ничего и не сказал.
Машина теперь ехала медленнее. Водитель производил какие-то странные звуки, словно втягивал горячий суп сквозь зубы. Свет фар встречной машины прорезал темноту. Теперь Шагги скосил глаза на человека. Толстые пальцы водителя вдавливались в Шагги каким-то странным образом. Заварной крем образовал пленку поверх кисловатого лагера, и хлеб набух и расширился в его животе так, что Шагги боялся, как бы его не вырвало. Пальцы давили все сильнее и сильнее. Плотно сжатый рот водителя искривился. Шагги мечтал увидеть хоть проблеск света из каких-нибудь домов неподалеку.
– Знаете, мой отец тоже работает в такси.
Гримаса исчезла с лица водителя.